Не знаю, оскорбляла ли она калларино потому, что сердилась из-за Боккатта и их рабских загонов в городе, или ей просто хотелось оставить отметину на его щеке. В любом случае она вела опасную игру. Я отчасти ожидал, что калларино бросится на Фурию, а не на меня. Между ними повисло молчание. Я нащупал нож для мяса и спрятал под столом, надеясь, что еще смогу преподнести калларино сюрприз.
– Насколько я понимаю, у вас есть предложение, – произнес калларино придушенным голосом.
– Сфаччито – ваша собственность. Делайте что пожелаете. Убейте его. Сохраните. Меня это не касается.
– Однако вы продолжаете говорить.
– Если вы так ненавидите своего песика, почему бы не продать его? По крайней мере, он принесет вам доход.
– Ай. Вот оно. Вы по-прежнему хотите его купить.
Фурия рассмеялась.
– Ну ладно. Почему нет? Даю вам половину навилуны.
– Пол-луны за последнего ди Регулаи? – фыркнул калларино. – Уж лучше я перережу ему горло.
– Едва ли вы можете назвать это существо ди Регулаи. Вы уничтожили его ценность. Здоровая курица стоит больше, чем это пугало.
– Секунду назад вы говорили, что его ценность велика. И, судя по всему, по-прежнему хотите его заполучить. Почему?
Я тоже гадал, почему Фурия вмешалась. Решила каким-то образом спасти меня? Маловероятно. Моему банку выпустили кровь. Мое тело уничтожено. Фурия не станет руководствоваться одной жалостью. Что за польза ей от меня? Может, она просто демонстрирует остальным, что не подчиняется ни одному мужчине? В наши застолья она определенно вносила смятение.
– Нависоли за то, чтобы перерезать ему горло, – вмешался Делламон. – Его давно следовало прикончить.
– Вас не приглашали в этот разговор, чужестранец, – ядовито сказала Фурия.
– Однако я здесь, с удобством расположился за столом.
Гарагаццо откашлялся:
– Думаю, лучше сделать из него пример. Медленно четвертовать на Куадраццо-Амо, чтобы все видели и делали выводы. Чтобы помнили цену измены.
– Это попахивает бесчестьем, – проворчал Сивицца. – Он заплатил выкуп. Убейте его быстро, и покончим с этим. Пытки унижают всех нас.
– Унижают? – Голос калларино стал мрачным. – Унижают?!
Я понимал, что он теряет контроль над ситуацией. Я испытывал удовлетворение, слушая, как грызутся эти люди, даже если они грызлись из-за того, каким способом со мной расправиться. Они не были друзьями. Их с трудом можно было назвать союзниками. И было приятно наблюдать, как они ругаются, лишившись общего врага. А особенно приятно было видеть, как теряет контроль калларино.
– Ай, Борсини, – сказала Фурия, – вы точно птица каури, нашедшая изумруд. Схватили вещь, показавшуюся вам ценной, и крепко держите – не потому, что она вам дорога, а лишь для того, чтобы не досталась другим. Вас слишком волнует, что думает этот человек или чего хочет тот. Вам даже не нравится раб, но вы все равно в него вцепились. А когда я любезно предлагаю избавить вас от этой обузы, вы отказываетесь, потому что боитесь, что игрушка принесет мне больше удовольствия, чем вам. Повторяю, вам не нужен этот раб. Даже если отдадите его бесплатно, с моей стороны это будет услугой. Окажите услугу самому себе, избавьтесь от бесполезной вещи, Борсини. Дайте прошлому умереть. Двигайтесь вперед.
Воцарилась тишина.
Я вслушивался в эту тишину и гадал, есть ли шанс, что слова Фурии возымеют действие, будет ли мне житься у нее лучше – или стоит пожелать быстрой смерти от руки калларино. Я стискивал в кулаке нож для мяса. Если калларино решит меня убить, я буду драться. Я могу забрать его с собой…
– Най. – Калларино откашлялся. – Най. Я так не думаю. Вы ошибаетесь, сиана Фурия. Этот раб еще принесет мне пользу. Но вы правы в другом, и я это признаю. Это существо действительно больше не радует меня. Больше не забавляет.
С изумлением я услышал, как удаляются его шаги. Скрипнуло кресло, звякнули щипцы. Я понял, что он ест. Ест, как будто ничего не случилось. Он произнес с набитым ртом:
– Эта идея с примером, Гарагаццо. Она мне нравится. Но думаю, мой маленький сфаччито слишком тощий, чтобы сделать из него хороший урок. Думаю, лучше сперва его откормить.
– Едва ли нужно откармливать его, чтобы четвертовать, – заметил Гарагаццо.
– Но, мой дорогой друг, это слишком просто. – Щипцы звякнули о тарелку, и калларино прожевал новый кусок, затем поставил бокал. – Он должен получить урок, достойный его оскорблений. Его язык оскорбляет меня. Я отрежу язык и скормлю ему.
Сидевший рядом с Аллессаной торговец шумно втянул воздух. Какая-то женщина за столом неуверенно хихикнула. Я слышал, как калларино жует. Все молчали. Все смотрели на него.
Наконец Сивицца сказал:
– Языки не становятся толще от еды.
– Ай. Верно. – Калларино отложил щипцы. – Языки не толстеют. Но мы откармливаем свиней не ради их языков.
Пауза. Глоток вина. Я слышал, как он всасывает вино сквозь зубы, наслаждаясь вкусом. Его бокал снова стукнул о стол.
