Она не поверила, и потому Калиба разжег огонь и показал в игре пламени и теней, как Амо выставил ее перед Скуро, когда они занимались любовью. Как велел Скуро взглянуть на роскошь ее наготы, как велел ему смотреть внимательно, пока она выгибалась и вскрикивала от страсти. А потом Калиба показал, как Амо продемонстрировал Скуро все подробности того, как она ублажала Амо, как ласкала его, целовала, восхищалась его чреслами, и тут Калиба не упустил ни одной подробности, демонстрируя все интимные детали, загоняя шип все глубже, пока Эростейя не покраснела от гнева, поскольку ее любовь была драгоценностью, подаренной Амо и никому больше.
В гневе она покинула Амо и его дворец света, а Калиба последовал за ней. Амо погнался за ними. Он приказал Уруло призвать бури с ужасными молниями, швырять пыль и песок в лицо Эростейе, чтобы замедлить ее, поднять моря, чтобы она не могла их переплыть, и повалить деревья, чтобы они преградили ей путь. Так разгневал его ее уход.
Но Калиба пришел Эростейе на помощь и призвал фат пустыни, чтобы защитили ее лицо от песка, и фат воды, чтобы уговорили Урулу отогнать ветра брата и успокоить волны, и фат лесов, чтобы провели ее целой и невредимой сквозь густые, цепкие заросли, и так она вновь оказалась в дикой Ромилье и в безопасности, и Амо пришлось явиться к ней с мольбами о возвращении, но Скуро преградил ему путь, и они спорили, пока она сама не вышла к ним.
– Я дарила любовь и думала, что меня тоже любят, – сказала она Амо. – Но меня не любили. Я была призом, и меня использовали. Я больше не стану смотреть на твой свет, потому что ты уродлив внутри. – Затем она повернулась к Скуро. – Пусть ты и любишь меня, я не для тебя, – сказала она. – Но ты хотя бы никогда не оскорблял меня.
Им обоим она сказала:
– Я не буду причиной вашей братской битвы.
И превратилась в луну.
И потому Амо, создание света, не может по-настоящему лицезреть ее красоту. Он преследует ее по всему небосводу – и она постоянно опережает его, потому что Калиба по-прежнему помогает ей; и даже когда солнце с луной вместе идут по небу, Амо видит всего лишь бледное воспоминание о ее красоте. Но Скуро, тот иногда видит Эростейю. Когда тени вытягиваются и темнота сгущается, он выходит из своих Невидимых земель, чтобы посмотреть в небо. И время от времени – когда ей того хочется и только тогда – Эростейя встает высоко над ним, яркая и сияющая, и делится с ним своей красотой.
Таков конец моей истории.
Разве что…
Разве что осталась еще кода.
Ходят слухи – и я им верю, потому что знаю героев этой печальной комедии. Ходят слухи, что ни Амо, ни Скуро не ведают, что иногда Калиба (хитрый, но верный пес) навещает Эростейю в небесах.
И заставляет ее смеяться.
Они часто беседуют ночь напролет, и она ждет его визитов, потому что им приятно общество друг друга, и во время этих встреч она может не тревожиться о своей красоте, как если бы пребывала в одиночестве на берегу лесного ручья. Она спокойна и счастлива, будто ее вновь защищают каменные медведи, и разница лишь в том, что теперь у нее есть настоящий друг, потому что Калиба желает только своих фат.
Эростейе это очень нравится.
– И потому торговля фарфором из Паньянополя заметно выросла, – заключил торговец Мелонос Пакас. – Я бы хотел экспортировать наволанское вино…
– В кредит, – пробормотал Мерио.
– …и вернуться с фарфором, который можно будет продать за двойную цену.
Мое Вступление было поводом для торжества – в наволанском стиле, – а также оправданием для работы. Неделями, предшествовавшими этому событию, мощный поток партнеров, заемщиков и торговых делегаций тек в наш палаццо, шумно и публично принося дары, а затем тихо и лично и выпрашивая милостей в деньгах или торговле.
Пакас выжидающе смотрел на отца, но тот лишь кивнул в мою сторону, показывая, что все милости должны исходить от меня. Теперь мы сидели вместе, бок о бок, отец и сын, когда люди приходили, чтобы сесть парлобанко перед нами. Стол был заставлен горькими сырами и сладким чаем, как того требовало наше ремесло, и рубашка Пакаса была усыпана крошками. Приземистый человечек с редкими усиками, которые подрагивали, словно мышиные, жадно подался вперед, будто уже наслаждаясь доходами своего предприятия.
По знаку отца он сосредоточил все внимание на мне.
– Что скажете, юный Давико?
– Восемьсот нависоли – немаленькая сумма, – заметил я.
– По окончании в ваших руках окажется две тысячи, то есть в два с лишним раза больше.
Я подавил желание посмотреть на отца в поисках совета, поскольку знал, что это выставит меня слабым, а я не собирался выглядеть слабым. Только не перед этим торговцем. И не перед Мерио. И особенно не перед отцом. Я изобразил на лице равнодушие, хотя у меня скрутило желудок.
– Каковы гарантии?
– Те же самые. Доход. С вашими деньгами и моим трудом мы преуспеем. Это уникальный момент.
Я не ответил, и он неохотно добавил:
– Мой дом на Виалетта-Манара. Шесть комнат. В центре Шерстяного квартала.
Я решил, что он мне не нравится.
