В скриптории висели отражающие лампы, и безрассудные мотыльки роились вокруг них до глубокой ночи. Чашки с крепким черным чаем передавались туда-сюда – прибывали полными, возвращались пустыми и вновь прибывали полными, – позволяя абакасси сохранять остроту ума, а литиджи – остроту глаз, в то время как мы с отцом встречались с делегациями, торговцами, дипломатами, владельцами рудников, главами гильдий и ремесленниками. Список был длинным, а наш бизнес напоминал реку Ливию весной, полноводную, быструю и кажущуюся бесконечной.
Я старался избегать Филиппо из-за его вечной грубости, но ему как будто нравилось мельтешить и колобродить, что в скриптории, что в палаццо. И особенно нравилось раздражать Ашью. Когда я получал подарки от разных просителей или когда мы готовили к отправке подарки для наших многочисленных союзников, он заглядывал ей через плечо и комментировал каждый предмет.
– Думаете, госпоже калларино нужны мерайские румяна? Лучше подарите ей намордник, чтобы прикрыть лошадиные зубы, и калларино скажет вам спасибо.
Или…
– Чай из Ксима? Всем известно, что чай из Кетии лучше. Ксим не продает на сторону свои лучшие чаи.
Или…
– Вы дарите окружным выборным винтаж грантинеро? Не мечите изумруды перед тараканами! Зачем тратить столь доброе вино на столь неискушенное нёбо?
И так далее.
В мой день имени прибыло много даров, но еще больше отправили мы сами. Золото, и драгоценные камни, и резные слоновьи бивни, и рога серратин для архиномо, поддерживавших калларино. Керамика и шоколад для окружных выборных в Каллендре. Чай и лазурные глазки для представителей гильдий. Павлиньи перья и духи из Шеру, румяна из Мераи для дам. Медальоны из воловьей кости, увековечивавшие наше имя в старинном наволанском стиле, для вианомо, которые оказывали нам услуги в порту, складах и тавернах. Роскошный рысак для калларино. Весь день напролет Ашья давала указания служанкам Софи, Сиссии и Тересе, чтобы заворачивали знаки нашего уважения и вручали доброжелателям перед уходом. Наша щедрость была столь велика, что Полоносу и Релусу было приказано угощать абрикосами, медом и другими сластями каждого ребенка, который появится у наших ворот, вне зависимости от положения.
В последние недели перед торжествами мы не работали. Мы устраивали обеды. Выбирались в холмы полюбоваться летними цветами и скрыться от жары. По вечерам, когда жара спадала, в куадра разливали холодное вино и затевали игры.
Отец заплатил талантливому молодому художнику Арвино Касарокка, чтобы тот написал портрет Челии.
И потому в один прекрасный день Челия в белом платье, выделявшемся на фоне цветов, улеглась, положив руки на пояс и устремив глаза в синее небо, на склоне холма, покрытом желтыми коронами Калибы и пурпурными цветами нефта.
А мы – я, Джованни, Пьеро, Чьерко и Никколетта – сидели поблизости, дразня и подшучивая, пока юный маэстро искусств добивался от Челии неподвижности.
– Пожалуйста, сиа Челия, чуть поспокойнее, – умолял Касарокка.
– Да, не шевелись, – потребовала Никколетта и бросила цветок нефта, который приземлился Челии на лицо.
– Сей феската! – Челия стряхнула цветок, села и мазнула тремя пальцами в нашу сторону. – Иди сюда, Никколетта, и ложись. У нас одинаковые пропорции.
– Най, сиа! – запротестовал Касарокка. – Пожалуйста! Я должен писать только вас! Этот портрет будет висеть в палаццо Регулаи!
– Чи. – Челия смерила его мрачным взглядом. – Будь вы таким хорошим художником, как утверждаете, смогли бы запомнить меня с одного взгляда, но я лежу здесь часами.
Джованни, которому настала очередь держать над Челией зонтик, чтобы не обгорела на солнце, сказал:
– Не каждого пишет такой мастер, Челия. Ты должна быть польщена. Он оказывает тебе не меньшую честь, чем ты ему.
– Тогда ложись сюда.
– И правда, Джованни! – вмешался Пьеро. – Твоя задница вполне сможет заменить ее.
– Не начинай, Пьеро. Если что и является точной копией моей задницы, так это твое лицо, – парировала Челия.
Мы все взвыли.
– Чи! Мы оба нобили ансенс! – возразил Пьеро. – Ты должна лучше относиться к своим людям.
Он подобрался к Челии и попытался схватить ее руку и поцеловать, но она шлепнула его.
– Ты и твои нобили ансенс. У тебя точно задница вместо лица, потому что с твоих губ срывается исключительно дерьмо. – Челия снова упала в цветы. – Пишите меня, маэстро. Пишите.
Пьеро надулся. Все прочие принялись поддразнивать его.
– Она фата хаоса, – горько заявил он, но даже Джованни, который был добрее прочих и служил нашими веритас и амикус[44] засмеялся.
Дни шли, солнечные, яркие, все более оживленные и теплые, и вскоре портрет был закончен.
Отец приказал повесить его в галерее с колоннами, которая вела к библиотеке на втором этаже.
– Чи. Это неизящно, – заявила Челия, увидев портрет.
– По-моему, ты красивая, – возразил я, разглядывая картину. – И мне нравятся цветы. Касарокка – настоящий мастер.
– Разумеется, я красивая, – раздраженно сказала она.
– Так разве не в этом идея?
– В том, чтобы лежать красивой среди цветов? – Она многозначительно посмотрела на меня.
Я нахмурился, пытаясь понять проблему.
