В одном куадра актрисы в скандальных нарядах и актеры с гульфиками, набитыми до размеров дынь, исполняли страстную пьесу, которую специально для Апексии написал Дзуццо, теперь стоявший сбоку и беззвучно повторявший реплики; его руки то дергали окладистую седую бороду, то дирижировали музыкальным сопровождением.
Вино меравезе д’аффриццо подавали в хрустальных кубках, изготовленных стеклодувами из Феррейна с большим трудом и за большие деньги – и с огромной осторожностью доставленных сюда.
Кроме мерайского посла, здесь собрались послы множества городов-государств и королевств, герцогств и княжеств, каждый из которых смотрел на прочих, как подозрительный пес, пытаясь понять, кто с кем беседует, кто приобретает союзников и кто наживает врагов. Кажется, герцог Савикки улыбнулся мастеру гильдии ткачей? А посол Шеру слишком долго беседовал с супругой посла Чата?
Так оно и шло, в вихре блеска, смеха, песен, музыки, алкоголя и спетакколо[45] и конечно же, поскольку мерайцы любят считать себя покровителями искусств, здесь было множество известных художников и скульпторов. Здесь был Касарокка, написавший портрет Челии; он выглядел юным и одиноким, несмотря на уважение, которое все ему выказывали. Здесь был Мадрасалво, с новым любовником в костюме одной из фат Калибы, с красиво накрашенным лицом. Юноша посылал воздушные поцелуи послам, чем очень сердил Мадрасалво.
– Он вечно ревнует, – заметила Челия. – Не знаю, зачем Мадрасалво приводит их, если это всегда кончается ревностью.
И конечно же, здесь были архиномо Наволы, не вся сотня, но многие представители гильдийских имен и банка мерканта. Здесь была госпожа Фурия, раздраженная тем, что посол вынудил ее оставить хусского телохранителя снаружи, точно так же, как остался снаружи Каззетта вместе с нашими стражниками и Аганом Ханом. Впрочем, Филиппо указал на девушку, которая сопровождала Фурию, на рабыню-танцовщицу из Зурома, по его словам обученную убивать шпильками, что удерживали ее прическу.
– Что за восхитительный способ отправиться к Скуро! – воскликнул Филиппо. – С такой красоткой сверху, дергающей своими чудесными танцевальными бедрами, загоняющей тебя, как лошадь, доводящей прямо до кульминации Калибы, а потом… Хлоп! Глаза! Твои глаза! Ай! Твои глаза лопаются! И ты отправляешься прямиком к Скуро! – Он рассмеялся, довольный, и отсалютовал девушке хрустальным кубком. – Ай, пусть забирает мои глаза. Если она будет последним, что я увижу, меня это полностью устроит.
Но я не смотрел на рабыню, потому что рядом с ней стояла Фурия – и Фурия глядела на меня, салютуя мне с кривой ухмылкой. Я отвернулся, покраснев, не зная, как понимать смесь страха и желания, которые она во мне возбуждала. Без сомнения, ее облик вызывал желание: туго зашнурованный корсет, изгиб грудей, между которыми сверкал именной золотой медальон, а выше – зеленые глаза, такие злобные, что я как будто хлебнул мышьяка.
Как можно одновременно быть такой красивой – и такой ужасной?
Я сбежал из куадра, подальше от самоубийственных рассуждений Филиппо о страсти, и направился к комнаты, где гости играли в карталедже и пальчиковые кости, что разорили архиномо Талья, и где возбужденные игроки ставили амулеты на удачу и богатство, как было принято, когда Амо сиял выше всего в небесах. Я заметил игравшего в кости Пьеро – уже пьяного, раскрасневшегося, кричащего и хохочущего.
– Амо озарил мой путь к Фортуне! – заорал он после удачного броска, и все возликовали.
Казалось, он хотел позвать меня присоединиться к нему, но раздался очередной вопль, когда кости вновь выпали в его пользу, и он отвернулся, крича, что следующий год принесет ему удачу.
Чувствуя себя одиноким, я продолжил блуждать среди зрелищ и игр, высматривая место, где мог бы устроиться с парой друзей. В куадра я обошел вихрь танцующих под звуки скрипок, свирелей и барабанов, выписывающих сложные узоры радости в честь Амо. В нише заметил предсказательницу, к которой выстроилась очередь желающих узнать свою судьбу сейчас, когда свет Амо наиболее ярок и можно разглядеть всю правду. На предсказательнице была традиционная золотая маска истины с единственной прорезью для рта и нарисованными глазами трагического императора Катксайина, чтобы она не могла видеть того, кто обратился к ней, и чтобы ее пророчества были честными. Я не встал в эту очередь – я и так слишком хорошо знал свою судьбу.
В конце концов я просто устроился в сторонке ждать, жалея, что приличия не позволяют уйти. И там меня отыскал посол Вустхольта.
– Не наслаждаетесь Апексией, юный Давико?
У него были роскошные усы, светлые волосы, в которых пряталась седина, и синие глаза, напоминавшие льды его королевства, лежащего за высоким хребтом Чьелофриго. Там его народ жил в вечных снегах и сражался с волосатыми варварами. Посол явился в нормальной одежде, в наволанском бархате, а не мехах, которые предпочитали его соотечественники, и единственными символами его преданности Вустхольту был вышитый на воротнике медведь и опушка из грубого меха этого зверя на плечах.
