– Тебе не кажется, что он очень хорошо написал цветы? Мне очень нравится. Если немного отойти назад, они превратятся в поле.
– И я вишу здесь, рядом с дверью библиотеки твоего отца, где бывают его самые важные деловые партнеры.
– Но разве это неправильно? Ты почти наша семья. Посмотри на себя: ты рядом со старым Быком. Кто может просить большего?
Она кинула на меня гневный взгляд и ушла прочь. Я разглядывал картину, пытаясь понять, что вызвало такое раздражение. Портрет удался. Она выглядела дразнящей, понимающей. Амо свидетель, это была Челия, написанная маслом. Игривая, живая и прекрасная. Касарокка превзошел сам себя. Он был таким же мастером, как Арраньяло.
Я отступил, чтобы окинуть ее взглядом целиком, и ощутил за спиной присутствие отца. Он подошел тихо, но, должно быть, я уловил дыхание или услышал шелест бархатных туфель, потому что совсем не удивился, обернувшись и увидев его. Он постоял рядом, разглядывая портрет.
– Челии не нравится, – сказал я.
– Конечно, не нравится. – Отец чуть улыбнулся. – Она видит волны Черулеи, но чувствует глубины Урулы. Челия умная девочка.
Я хотел поспорить, потому что ощутил упрек в недостатке проницательности, но отец сменил тему.
– Мерайский посол устраивает сегодня праздник, – сказал он. – В честь Апексии. Тебе следует там быть. Ашья выбрала для тебя одежду.
Я вздохнул:
– Не сомневаюсь, что она будет натирать.
– Скорее всего, – рассмеялся отец. – Но теперь ты представляешь нас, и Ашья лучше всех знает, как сделать тебя импозантным.
– Челия тоже там будет?
– Разумеется. И Филиппо.
– Шутишь?
Отец пожал плечами:
– Филиппо любит праздники.
Жесткий воротник и Филиппо. Я надеялся избежать хотя бы одного из них.
Воротник натирал, а глаза Филиппо возбужденно сверкали, когда мы подходили к резиденции посла.
– Всегда приятно увидеть наволанцев празднующими, – сказал Филиппо. – Намного приятней, чем смотреть, как они втыкают ножи друг другу в спину.
– Ты сам наволанец, – ответил отец. – Не следует столь грубо отзываться о своих людях.
– Я был наволанцем. А теперь… – Филиппо пожал плечами. – Сам не знаю. Нечто среднее. Немного Торре-Амо, немного Наволы. Но здесь я чужак. Я узнаю город, но не считаю его своим.
– Значит, жители Торре-Амо воспитанны и добры? – спросил я, в сотый раз дергая воротник.
– О нет! – рассмеялся Филиппо. – Они намного хуже. Так и норовят пустить друг другу кровь без всякой причины. Князья вечно враждуют. На улицах – грабители. Карманники, шлюхи и козы бродят по всем куадраццо и руинам старых палаццо. Если устраивают вечеринку, ты нипочем не знаешь, выйдешь ли оттуда живым. Быть может, кто-то зарежет тебя или опоит и залюбит до смерти. – Он вздохнул. – Они очаровательные, ужасные, милые люди. Но очень живые. В Торре-Амо ты всегда помнишь, что живешь. Вам стоит увидеть, как они празднуют Апексию.
Сверкание резиденции посла было видно даже с улицы. Снаружи собрались беспризорники в традиционных для Апексии масках Амо. Им дали сласти – и пообещали дать еще, – чтобы они встречали архиномо и не тревожили прибывающих аристократов. И теперь дети улюлюкали и махали гостям своими масками и фейерверками в веселом вихре возбуждения и конфетных грез.
Посол Мераи арендовал палаццо у архиномо Талья. Этой семье выпали непростые времена, патро поразила душащая болезнь, когда четверо детей еще были совсем юны, а после выяснилось, что он оставил долги, проигравшись в карталедже и кости, а также немало спустил на любовниц, поэтому выбор матры был ограничен. Она сдала огромный дворец мерайцам, а сама поселилась рядом с деревней Монтевино, в маленьком фермерском доме на земле, которую семья прежде сдавала в аренду и которую, по слухам, теперь вдова возделывала сама, в то время как колоссальные деньги за палаццо отправлялись людям, которым задолжал ее супруг.
В любом случае палаццо был красив, в старом имперском стиле, с многочисленными огороженными садами и выложенными плиткой купальными прудами, присыпанными лепестками роз. Здесь жили много поколений Талья.
– Думаю, палаццо Талья мне нравится больше, чем палаццо Регулаи, – заявила Челия, когда нас провели через ворота. – В нем есть подлинное изящество и элегантность.
– А также прелестные низкие стены, – подхватил Каззетта. – Которые так любят убийцы.
В ответ Челия продемонстрировала ему два пальца:
– Не каждый планирует вас убить, стилеттоторе.
Каззетта лишь вскинул брови, словно услышал детский лепет. Затем Челия упорхнула внутрь, и я последовал за ней, оставив Каззетту сливаться с тенями снаружи, следить за прибывающими и уходящими, считать людей и заниматься всеми теми мрачными вещами, для которых ему требовалась эта информация.
В стенах палаццо скрывались изысканная мозаика и тайные сады, места, где, по слухам, часто уединялись влюбленные. Сияние ламп заливало огромные залы и балконы, комнаты были полны людей. Куртизанки сверкали, их подкрашенные губы и подведенные глаза обещали мастерское удовольствие. Профессионалки непринужденно смешивались с не столь знатными дамами, которые занимались тем же самым, но ради связей, а не нависоли.
