После нападения двери библиотеки заменили на новые, изготовленные из более тяжелой древесины и, чтобы скрыть это, украшенные причудливой резьбой. Мифические девицы кувыркались, чувственные и удивительно живые. Виноградные листья и грозди плодов создавали видимость приличий, а на самом деле распаляли любопытство и воображение зрителя.
Одни фаты играли в прятки среди переплетающихся лоз, другие плавали в речных заводях и купались в водопадах. Третьи сидели скрестив ноги на лугу и пели огромным быкам, что мирно положили голову им на колени. Четвертые заманивали мужчин в лес, или собирали цветы, или разливали вино.
— Я не щупал фат, — возразил я.
— Нет. Ты всего лишь их трогал. — Она вздохнула. — Ты ди Регулаи, Давико, но вот он ты, замерзший в темноте, гоняешься за шаловливыми нимфами, когда тысячи живых, теплых девушек с радостью согреют твою постель. Нужно нанести визит сиа Аллецции и покончить с этим.
— Я не гонялся за нимфами.
— Най. Конечно нет. Ты просто любовался искусством. — Она провела ладонью по двери, лаская выпуклости. — По крайней мере, у тебя хороший вкус.
Двери действительно впечатляли, их заказали в мастерской ди Биччи за тридцать нависоли. Достаточно, чтобы больше года кормить мастера и его семью, да и всю мастерскую. Гуардио ди Биччи славился изяществом своих изделий, однако резьбу на дверях выполнил его ученик по имени Орвик, уроженец севера. Говорили, что Орвик умеет чувствовать человеческие формы, скрытые в мраморе, и слышит, как поет дерево во время резьбы, направляя его руку, чтобы отыскать силуэты, скрытые в дубе, или кедре, или белом тополе, и освободить их. Именно из-за него Ашья обратилась к ди Биччи — и, хотя об этом не говорили, мастер получил заказ при условии, что к дереву прикоснется только его ученик.
— Чужеземец талантлив, — сказала Челия. — Но для постели нужны подружки поживее этих.
— Почему у тебя всегда все сводится к сексу?
— Почему тебя всегда так легко смутить?
У меня не было ответа. Пьеро — я испытал боль, вспомнив, каким он был, вечно пьяным и хвастливым, — Пьеро любил рассказывать о своих победах: о пекаре, которому наставил рога; о вдове, которую согрел; о дочери фермера, которой овладел в стогу. Антоно говорил, что его отец посещает молодую женщину в соседнем доме и каждый месяц выплачивает ее мужу сумму за ежедневные визиты в обеденное время. Дюмон, прежде чем сбежать, рассказывал о куртизанках и их секретах, об их фокусах с языками и пальцами, о том, сколько раз засевал их поля... И конечно же, мне это было интересно, но казалось чем-то личным, о чем не стоит болтать.
— Тебе не хватает секретных книг отца, верно? Но ведь теперь у тебя есть своя собственная.
Слово, которое она использовала, имело двойное значение. Либри сегрети — так можно назвать наши банковские гроссбухи для торговли и обязательств, хозяйские бухгалтерские книги, которые отец держал в библиотеке. Или, если вы не банкир, так можно было назвать эротические книги, которые хранил отец.
— Дело не в книгах, — сказал я.
— Я тебе не верю.
— До чего ж ты надоедливая, — проворчал я. — Жаль мне твоего будущего мужа. Ты высосешь его досуха, как та фата Калибы.
— А мне жаль твою жену. Она сама высохнет, точно мумия, дожидаясь, пока ты ее наполнишь. — Челия театрально прижала руку ко лбу. — Ай! Где мой Давико? Ему следует гладить мои бедра, но он оставляет меня одну в ночи, совсем одну, а сам гладит холодное дерево. Ай. Какая я несчастная, вечно одна.
— Ты считаешь себя такой умной.
— А я и есть умная.
— Я не глажу дерево, — сказал я и тут же об этом пожалел.
— Дергаешь корень, гоняешь шкурку, душишь священника...
— Почему бы тебе просто не уйти?
— Почему бы тебе не раскрыть мне свой секрет?
Она напоминала собаку, вцепившуюся зубами в крысу. От такой не избавишься. Я отошел к перилам балкона, желая оказаться подальше от дверей. Посмотрел на лежавший внизу куадра, гадая, чем бы ее отвлечь.
Челия приблизилась и оперлась о перила рядом со мной. Ее дыхание клубилось облачком в холодном ночном воздухе. Она плотнее закуталась в шаль.
— Однажды мы договорились, что не будем хранить друг от друга секретов. Что всегда будем говорить правду.
— Я не лгу.
— Но скрываешь. Это то же самое.
Я отвернулся.
— Неужели наши клятвы так мало значат? — спросила она. — Я рассказываю тебе все мои тайны. А ты мне — нет. — В ее голосе звучала обида. — Я твоя сестра, но ты все равно считаешь меня недостойной доверия.
— Дело не в этом.
— А в чем? По-твоему, я злая? Думаешь, стану осуждать тебя за твои желания? За пристрастия и одержимости? Мне все равно, Давико. Я просто хочу знать тебя, как ты знаешь меня.
Я не ответил, и она вздохнула.
— Что ж, храни свои тайны.
Челия закуталась в шаль и повернулась, чтобы уйти.
— Это драконий глаз.
Слова слетели с моих губ прежде, чем я осознал, что решил ей рассказать. Если бы она рассердилась на меня, я бы промолчал. Если бы ругала за лицемерие или терзала за скрытность, я бы возвел стены против нее. Но в ней чувствовалась лишь скорбь от утраты близости.