Однако я не мог отрицать, что в этом создании было благородство. Которое превосходило благородство стоявшего рядом хозяина, злого мальчишки, изображавшего из себя короля. Главными актерами на сцене, куда заманил меня парл, были не сам парл и не Делламон. В действительности значение имели лишь двое.
Это была драма между Империксом и мной.
Я сделал шаг вперед. И еще один. Я приближался не как человек, желающий править, а как одно из множества созданий в плетении Вирги. Все эти создания были равны. Все были частью плетения. Мы с Империксом были единым целым. Не разными существами, а одним.
Человек выпал из плетения Вирги, но связь осталась; мы тоже были слеплены из глины Арго и обожжены светом Амо — и тоже являлись частью плетения. Я выпустил из легких застоявшийся воздух, дал телу расслабиться. Мы не хозяин и раб. Мы дружелюбные живые существа, делящие это стойло. Друзья в моменте, ни один из нас не правит, и ни один не подчиняется. Мы все создания Вирги: я и Империкс, Пенек и Ленивка, и величественный олень в Глубокой Ромилье. И разве все мы не хотим любви? Разве мы не подобны котятам? Не ищем материнского языка, не желаем, чтобы над нами мурлыкали, чтобы нас согревали, и умывали, и любили?
Я шагнул в круг жестокости Империкса.
На мгновение показалось, что он встанет на дыбы и затопчет меня. Он содрогнулся, и парл отступил от него, ожидая нападения, ожидая, что чудовище взовьется на дыбы и обрушит на меня копыта, накинется, чтобы рвать зубами... Но Империкс не шелохнулся.
Я стоял рядом с ним, гладил его благородную морду и смотрел в его огромные глаза.
Все мы создания плетения Вирги.
Я протянул ему сахар — на глазах у потрясенного парла и его первого министра угостил Империкса. Провел ладонями по шее, похлопал по огромной груди, шепотом выражая восхищение, предлагая не господство, которое люди всегда дают лошадям, а дружбу.
Империкс наклонил голову к моему лицу и тронул губами мою щеку. Я увидел, как вздрогнул парл, и рассмеялся.
— Какой он сильный! — сказал я.
Парл и Делламон неуверенно переглянулись. Я мог бы насладиться их растерянностью, но мне было все равно, потому что в Красном дворце Мераи, полном гадюк в человеческом обличье, я нашел друга.
— Империкс никогда не позволял другому человеку прикасаться к себе, — пробормотал парл.
— Быть может, он чует мое чистое сердце.
Делламон с сомнением хмыкнул. Парл выглядел встревоженным.
Глава 38
Не знаю, кто из них придумал проверку Империксом, но после того, как спектакль провалился, Делламон и парл стали намного более приятной компанией.
У нас с парлом нашлось немало общих интересов: лошади и ястребы, верховая езда и охота. Кроме того, парл накрыл роскошный стол. В честь моего визита с нами ужинали всевозможные аристократы, мужчины и женщины, управлявшие лоскутным процветанием города, и мы пили добрые мерайские вина, хотя им было далеко до наволанских. На столе были сыры, ветчина и маринованные плоды размером с мой мизинец, одновременно острые и сладкие, красные, как помидоры.
— Черупины, — объяснила красивая молодая женщина, сидевшая рядом со мной.
В ее волосы были вплетены павлиньи перья, синее шелковое платье с зеленой вышивкой туго обтягивало талию и открывало грудь.
— Я с ними незнаком.
— Члены херувимов, — громко произнес парл.
Он взял красный плод и надкусил. Гости захихикали.
— Попробуйте с вином.
Я попробовал — и с удивлением обнаружил, что уксус и плод прекрасно сочетались со вкусом вина.
— Отличный сорт, — похвалил я, делая глоток.
Девица с павлиньими перьями кокетливо улыбнулась.
— Лучший, что есть в подвалах, — сказала она. — В вашу честь.
— А. Ну конечно. — Я сделал еще глоток. — Я польщен.
— Правда? — Парл следил за мной. — Вы находите его великолепным?
Я разрывался между честностью и дипломатией; возможно, это была очередная проверка, чтобы сбить меня с толку. Действительно ли это вино лучшее? Если так, оно не слишком впечатляет. Если нет, не выставлю ли я себя дураком, перехвалив его? Я опять глотнул, притворяясь, будто оцениваю вино, и горько жалея, что рядом со мной нет Мерио, который никогда не скупился на похвалу доброй пище. Или Агана Хана с его грубоватой прямотой.
В итоге я решил уклониться от прямого ответа.
— С черупином оно восхитительно, — сказал я. — Возможно, я мог бы прислать из Наволы несколько бутылок для ваших подвалов.
Собравшиеся за столом хором ахнули.
Один мужчина поднялся.
— Вы оскорбляете Мераи.
Я посмотрел на него. Он был привлекательным и сильным, с мощной челюстью и толстым носом, который когда-то был сломан. Похоже, я оскорбил мужчину не только словами о вине. Он напомнил мне юных наволанских аристократов, любивших расхаживать по Куадраццо-Амо. Им очень нравилось быть на виду — и очень не нравилось, когда их заставляли что-то делать. Однако больше всего меня удивил кинжал его в руке.