На корабле было множество предметов, напоминающих о местах, где мне удалось побывать. Имелось даже кое-что из Гонолулу. Сувенир, правда, был довольно специфический – рваное лоскутное одеяло, в которое мой отец завернул меня, забирая из опиумной курильни. Оно лежало на полу в моей каюте. Не знаю, почему я его не выбросила – наверное, просто из лени.
Подумав так, я тихонько засмеялась. Пожалуй, если бы я сказала об этом кому-нибудь незнакомому, мне, возможно, поверили бы.
Опустив щепоть пыльцы в последний светильник, я вытерла пальцы о штаны. Было еще совсем рано – лучи солнца лишь слегка окрасили в розовый цвет вершины гор. В ближайшие несколько часов меня никто не должен был хватиться, да и никаких срочных дел у меня не имелось. Поэтому я решила, что стоит сойти на берег, и отправилась переодеться. Моя каюта была первой со стороны полубака – узкое пространство неподалеку от носовой части корабля. При сильной качке меня болтало и мотало внутри, словно жука в спичечном коробке. Раньше я жила в более просторной каюте – той, которую сейчас занимал Кашмир. Когда он появился на борту, я уступила ее ему. В конце концов, для любимого гамака места в моей нынешней каюте было вполне достаточно, а все имущество состояло из одежды и книг, которые я обычно беспорядочно разбрасывала по полу. В каюте отца я делала уборку гораздо чаще, чем в своей собственной.
Разбросав в стороны грязное белье, я пересекла каюту и открыла стоящий в углу большой кедровый сундук – тот самый, где лежала нарядная одежда и моя карта Карфагена. Порывшись в нем, я отбросила в сторону украшенную бисером пелерину, хлопчатобумажную нижнюю юбку, платье-мантию, которое было бы уместно разве что в Европе эпохи Возрождения, и футболку с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Правил, которых мы строго придерживались во время Навигации, было не так уж много, и одно из них гласило, что необходимо одеваться так же, как окружающие. Когда я была младше, во время путешествий в девятнадцатый век я обычно держала волосы под кепкой, и все принимали меня за мальчика. Однако в последние годы подобная маскировка перестала быть убедительной. В Калькутте, где-нибудь неподалеку от пристани, я бы еще могла показаться на людях в брюках. Но если бы я, одевшись подобным образом, здесь, на Гавайях, попыталась войти в магазин, меня бы скорее всего вышвырнули вон… или же сделали какое-нибудь гнусное предложение.
Наконец, мне удалось отыскать в груде одежды длинное черное платье с кружевным воротником. По фасону оно соответствовало тому времени, в котором мы находились, но было шерстяным. Я вспомнила небольшую толпу, встречавшую нас на пристани. Женщины были в платьях светлых цветов, свободного покроя. И никаких корсетов или жакетов – все-таки мы находились в тропиках. Бросив платье обратно в сундук, я достала хлопчатобумажный полосатый сарафан, про который совсем забыла. Он был дюйма на три короче платья и таким тесным, что не застегивался на спине. Но после Калькутты я предпочитала выглядеть немного неаккуратной, нежели обливаться по́том.
Затем настала очередь обуви. Забраковав свои черные викторианские башмаки, я сунула ноги в кожаные туфли без каблуков, отвратительные на вид, но очень удобные. В их швах еще остались следы желтой грязи после посещения нами Индии. Затем я внимательно изучила свое отражение в зеркале, привинченном к стене каюты.
Я была очень, даже слишком загорелой, но на борту корабля, совершившего длительное плавание, избежать этого было невозможно. Мои просоленные морскими ветрами волосы цвета кофе с едва заметным медным оттенком не вполне соответствовали тому, что считалось общепринятым в викторианском обществе. Было очевидно, что в моих жилах течет кровь не только белой расы, но и выходцев из Азии. На Гавайях это не было необычным. А вот когда мы оказывались в Англии девятнадцатого века, я, находясь в обществе Слэйта, нередко ловила на себе косые взгляды – как, впрочем, и он.
Так или иначе, многие детали моей внешности изменить было нельзя. Однако я знала, что на улице, среди людей, буду чувствовать себя вполне комфортно – тем более что я без труда понимала местный разговорный язык. Небольшой огрех во время сборов я все-таки допустила, но сознательно: накинула на плечи шаль. Она не сочеталась со всем остальным, но зато прикрывала раскрытую застежку на спине сарафана. Попытка стянуть ее края с помощью броши не удалась, и я решила – сойдет и так.
Я вышла из каюты и уже хотела ускользнуть с корабля, как это сделал каладриус, но в последний момент меня остановил знакомый голос:
– Хорошие туфли. Очень красивые.
– Черт бы тебя побрал! – с чувством произнесла я и, обернувшись, увидела Кашмира, лежавшего в моем гамаке. – Ты тоже одет не лучшим образом. Это что, та самая рубашка, в которой ты был прошлой ночью?
– Кажется, да. Куда вы собрались?
– На берег. Как и ты.
Кашмир приподнял брови, но уточнять ничего не стал.
– Каждый человек должен делать свои ошибки, а не ошибки других,
– В таком случае пойдем со мной.
