Его история была ей близка. Он был из Хендерсон-Голдинга, его семья паковала все, что попадалось под руку, в свой то ли фургон, то ли грузовик, то ли прицеп – этого она точно не помнила. По простой причине: рассказывая ей эту историю своим текучим голосом, отец сворачивал лист бумаги так, чтобы получались острые уголки, и наблюдать за его руками было куда интереснее, чем слушать про фургоны и грузовики. Но говорил он серьезно, чуть наклонив лицо и глядя поверх очков, будто о чем-то предупреждал. И она кивала, внимая ему.
Этот мальчик играл в воде ручья, который впадал в озеро прямо возле их дома. Его семья собиралась уезжать, но уже опаздывала, поэтому все торопились и обвиняли друг друга, хватали все подряд, о чем-то умоляли. А мальчик спрятался от всего этого и играл со своим корабликом, сделанным из страниц какого-то каталога. Он запускал его даже не по воде, потому что кораблик намок бы и развалился, а на пенной накипи возле берега. Он плескал воду кораблику вслед, потом начинал игру сначала, а когда в следующий раз поднял голову, оказалось, что в доме никого нет. Грузовика – или фургона – тоже не было. Семья уехала без него. Не нарочно, просто деревянный табурет, на котором ему велели сидеть и никуда не уходить, приставили к стенке между мебелью и другими вещами, и получился уголок, где ему будет спокойно и удобно.
Семья забрала из дома даже двери, чтобы поставить их в новое жилище, в горах, в новом городке, у которого даже не было названия.
Мальчик оглядел всю эту пустоту, а его кораблик тем временем поплыл, и крутые боковинки впитали в себя воду.
Мальчик побежал за ним, чтобы не уплыл далеко – это был его лучший кораблик, – а когда семья вернулась забрать мальчика где-нибудь у края бурлящей воды, его там не было.
Он просто исчез.
– Он пошел за своим корабликом, – объяснил папа, передавая ей очередной, только что им сделанный кораблик, и это был очень серьезный урок. Пришлось его выслушать, зато она получила новую игрушку.
А мальчик, как оказалось, был вовсе не придуманный.
Она нашла его в нескольких футах от дна озера, он покачивался в иле, держа в руке белый кораблик.
Она назвала его «Сайлас»: ей понравилось это старомодное имя. Она держала его за руку, и вместе они каждый год смотрели вверх, когда обитателей дома престарелых, помнивших прошлое, подвозили на инвалидных колясках к берегу, и они пускали по воде свои бумажные кораблики в дань памяти.
Если бы Сайлас не держал ее руку первые несколько лет, она могла бы все забыть, раствориться во мгле, слиться с озером. Но когда у тебя есть друг, ты видишь себя в его глазах и не исчезаешь.
Сайлас ей сказал, что уплывал на глубину, потому что хотел в последний раз увидеть город.
Она обещала посмотреть на этот город для него и рассказать, что увидела, но когда двинулась в ту сторону, то оказалось… это не так просто. С годами она поняла, в чем дело, но то был первый раз: если долго остаешься на одном месте, ил и всякие обломки, что висят в воде, начинают тебя обволакивать, обтягивать паучьими лапками, словно тоненькими хрупкими, но пушистыми, как мох, волосками. Озеро будто хочет подарить тебе тело, массу, форму, слепить из того, что есть рядом.
Сделав усилие, она могла освободиться из этого кокона, этой мшистой пустышки. Вырваться и наблюдать, как воспоминания тела ослабевают, ускользают, а потом уплывают к поверхности, чтобы там сгнить, превратиться в сгустки тьмы, которая поглощает льющийся сверху солнечный свет.
Сайлас в изумлении наблюдал вместе с ней, и она уверяла его: с ним такое не случится, с ней опасность ему не угрожает.
Врала, конечно, но искренне, а от этого многое зависит, верно?
Она двигалась вниз по склону, вдоль дна озера, которое когда-то было холмом – там стоял город, где Сайлас, по его словам, когда-то жил.
Найти город оказалось несложно: там, внизу, сгрудились самые разные формы – не спутаешь.
Она проплыла вдоль Главной улицы, спряталась на тротуаре от огромной рыбины. Названия она не помнила, но рыба точно была старая, даже древняя, и питалась крошками, которые просачивались с поверхности и собирались в кучки.
Там был магазин. На него навалился салун с прогнившей крышей. У соседнего здания из камня, не боящегося воды, – пожарная машина. Каменная постройка свой цвет сохранила, а на пожарной машине красная краска выцвела. Фары смотрели на нее, как два глаза, и, проплыв мимо, она зачем-то оглянулась. Над машиной вдруг возникла та гигантская рыбина. Рыбьи глаза были не меньше фар пожарной машины, а тело – даже длиннее, но покрытое коркой и какое-то крапчатое. Она не разбиралась в рыбах так, как ее отец, но, если бы пришлось для него эту рыбу описать, от рта до хвоста, он бы улыбнулся, кивнул и угадал, о чем речь… сказал бы, что в здешних краях такие рыбы вообще не водятся, а эта, наверное, проспала под землей несколько веков. Заводь тем временем превратилась в озеро, и сквозь ил просочились влажные завитки.
Для нее гигантская рыбина стала богом в придонном царстве, она питалась гнильем, частички которого добирались сюда с поверхности, где был солнечный свет.
