Она один раз хлестнула огромным хвостом, вальяжно и основательно, и уплыла по Главной улице.
А она направилась в другую сторону.
В конце улицы стояла церковь с закрытыми дверьми.
Изнутри доносились громкие голоса, либо кого-то отпевали, либо молились, либо исполняли последний хорал, который мог спасти их от погребения под каменными стенами.
«Не может быть, что Иезекииль жив», – засомневался Сайлас в ответ на ее рассказ.
Она пожала плечами, ведь ничего про Иезекииля она не знала. Но в пении было что-то такое, что заставило ее вслушаться… и слушать. Она могла слушать это пение год или два, а в ее мыслях плавали ил, обломки и наносы, придавая ей форму, из которой она выбиралась, а потом отталкивала к поверхности, чтобы она там превращалась в заросли из гниющей дряни.
Выше по склону озерного дна скопилась проржавевшая, затянутая илом сантехника, елки и даже одна лодка, от которой она не могла оторвать глаз. Из-под воды виднелось только ее гладкое днище. Но лодка была целой.
Она выдумывала для лодки разные истории: как та сюда попала?
Глубже, но не на самом дне, встречались другие люди, все с открытыми глазами и ртами, вскинутыми вверх руками, будто еще падали, а не зависли здесь навеки.
Но она их избегала. Не потому, что они на нее смотрели, – просто один из них ее помнил. Он стал заметно старше, с искореженным лицом, но был все тем же мальчиком, которого она помнила. По его глазам она видела: он тоже ее помнит, даже может назвать по имени, если она подплывет, засмеяться своим особым смехом, – и что тогда делать, она не знала.
А выше, высоко над ними, были животные.
Она гладила их по плечам и шейкам, терла жесткую кожу между их глазами, говорила им: как печально, что с вами такое случилось. Несправедливо. Они не могли дышать в воде. Не могли без солнечного света и своих сородичей. В основном это были собаки. Почему они оказались здесь? как сюда попали? – она не знала. Было одиннадцать оленей, пять лосей – один с рогами, которые под водой выглядели так же, как наверху: ветвистые корни дерева тянутся вверх, поклоняясь луне, готовы обнять этот бледный свет.
Рога невиданной красоты.
А выше по склону – деревья, которые вовсе не деревья, а столбы, когда-то бывшие деревьями. Или нет, колонны. Или все же столбы? Двумя шеренгами они обрамляли берег, а между ними висел темный и чарующий прямоугольник тени. Иногда она к нему приближалась, но тут же как можно быстрее отплывала – почти до самой дамбы, но не дальше: она знала, что от тех вод надо держаться подальше. Для нее они были недосягаемы. В то же время они ее притягивали, возвращали в то «лето». Она знала, что это просто воспоминание, ловушка, но держаться от нее подальше было непросто.
Сайлас это объяснить не мог, лось с ветвистыми рогами – тоже, рыба-божество знала, но не сказала бы, а в песне, что доносилась из церкви, почти не было слов – только журчание, ощущение, молитва.
Ее так и тянуло вниз по склону к шагающей колоннаде, что вела к опасным водам дамбы. Эта игра была самой ее любимой; иногда она приближалась на опасное расстояние к висящим в воде – под животными – людям с открытыми ртами, будто они кого-то зовут.
В один из таких заплывов случилось Нечто. Ил и обломки, как обычно, пытались ее облепить, но в этот раз все было быстрее, хуже, лучше.
Она скрылась в затененной колоннаде, готовая скользнуть во тьму и ринуться к опасным водам дамбы, и тут в окружении ореола из пузырьков над головой прошелестело круглое лезвие.
Лодки не угроза, это она усвоила давным-давно. Ей нравилось, как вращаются белые ореолы; она смотрела на них всякий раз, стоило им появиться.
Но на сей раз ореол впервые поменял цвет – с ослепительно-белого на ярко-красный.
И эта краснота, когда расцвела ей навстречу, была теплой, и ее мысли замедлились. Возникло чувство, какое не возникало… никогда?
Может быть, ощущение лета?
В этой красной массе было что-то плотное. Не лед – мягче, мясистее, – и когда оно ее коснулось, все в ней полыхнуло, будто окатило высокой волной. Это было невыразимо приятное, невероятно горячее Нечто, и впервые за бог знает сколько лет она вдруг оказалась над водой, над озером.
Раскрыв сердце, она ухватила первое, что попалось под руку – это оказалась прямоугольная черная тень с грубым надломом изнутри, – потом повисла, вцепилась, вжалась в себя, и печалило ее только одно: она не попрощалась с Сайласом.
Но он поймет.
Если можешь уйти, то уходишь.
Это невозможно и даже глупо, а значит, придется делать.
Бог с ним, с выпуском 2018 года, собравшим деньги, чтобы поставить отопление на крыше дома престарелых, иначе наледь рухнет оттуда на головы стариков в инвалидных колясках, которых просто выкатили подышать свежим воздухом, а совсем не для того, чтобы что-то острое сверху разрубило их пополам. От них требовалось просто продавать пирожные и попкорн, а усилий это требовало не больше, чем собирать пожертвования, сидя за столом. И всем известно, что Лета Мондрагон уже положила в денежный ящичек некий чек. Или кто-то сделал это за нее, потому что у нее было занятие поважнее – родить ребенка.
