С ироничным укором парень говорит мне:
– Аллюзия на самого себя?
Сигарета пропадает в темноте.
Я закрываю окно.
– Нарциссизм не предел, – говорю я.
Виктор хохочет.
– Я хочу сняться у тебя, – заявляет он.
– В каком из фильмов?
– Да во всех, – Полански важно выпрямляется и ставит кулаки на бока. – Буду одной из аллюзий.
– Размечтался.
Парень закатывает глаза и прикладывает руку к сердцу.
Он демонстративно падает на колени и, трагически подняв взор к небу, выкрикивает:
– Ладно! – с чёткой расстановкой слов он продолжает: – Я героически уступлю место более талантливым людям. Типа Райана Гослинга.
– Я представлял себе фильм с Адамом Драйвером, – усмехаюсь я.
Виктор раздражённо закатывает глаза.
– Хорошо. Тогда ему, – бросает парень. Он встаёт с колен и сразу же пускается в драматические речи: – И пускай он, сорокалетний качок из «Звёздных войн» со смешными ушами, делает аллюзии на аллюзии в твоих аллюзионных фильмах!
Смех вырывается из моей груди.
В отличии от меня, Виктор держится своего драматизма гораздо дольше.
Буквально секунд через тридцать с моих уст слетает следующее:
– Завёлся так, как будто Драйвер реально пойдет ко мне сниматься.
И тогда Полански прекращает играть.
– Да потому что это правда! – восклицает он.
Комичность ситуации пропадает в момент.
Несмотря на следы усмешки, настрой Виктора серьёзен.
– Коул, – говорит мой друг, глядя мне прямо в глаза. – Ты талантливый, умный и оригинальный парень, у которого есть возможность показать себя миру. Моё актёрство – так, увлечение. А твоя страсть к кино – смысл жизни. Я не понимаю, как именно ты смотришь на жизнь, но…
Полански с недоумением отводит взгляд.
– Я не знаю, – с трудом говорит он. – Мне кажется, ты смотришь на жизнь, как на кино. Словно всё, что ты видишь – удачный кадр. Я не знаю.
– Я понял, – киваю я.
Наверное, ему сложно переводить мысли на английский язык.
Стараясь подобрать слова, Виктор опускается к подоконнику и вздыхает.
– У тебя есть реальный талант, – пытается продолжить парень. – Ты должен раскрывать его, а не трепаться тут со мной о том, будет ли сниматься у тебя Драйвер или нет.
Больше Полански не произносит ни слова.
Я ждал, что дальше он скажет что-то в духе – «потому что Драйвер будет сниматься у тебя в кино», чтобы у меня не было выбора, следовать его словам или нет. Но Виктор не продолжил. Мой друг устало наблюдал за неоновыми огнями в окне и переводил дух.
Наверное, была моя очередь говорить.
– Это рисково, – мой голос глохнет в тишине. – Я не хочу разочаровывать свою мать.
Виктор вздыхает.
Это то, чего действительно
Разочаровывать свою мать.
– Ты разочаруешь её ещё больше, если не будешь счастлив.
Может быть, разочарования неизбежны.
То, чего действительно хочет Коул Прэзар – это сделать счастливой свою мать. Но он не знает, как его мать понимает слово «счастье». Он вообще не знает, является ли счастье достижимой целью. Но каждый говорит ему, что счастье его матери кроется в счастье его самого.
Верно ли это суждение, он также не знает.
Но сейчас меня, или настоящего Коула Прэзара, внезапно занимает не этот вопрос.
Мой удивлённый взгляд возвышен к потолку, и я с сомнением хмурюсь.
Я спрашиваю у Виктора:
– Почему ты говоришь это мне, а не себе?
Полански скучающе вскидывает бровь.
– Потому что мои родители не хотят, чтобы я был счастлив, – говорит он.
В этой сумрачной комнате снова веет похоронами.
Надежда Виктора Полански, облачённая в чёрный фрак, смиренно лежит в деревянном гробу. Под ногами вязнет грязь. На улице дождь. Оголтелые деревья с отвращением отводят взгляд от нашей церемонии, на которую не явился никто – даже священник.
Виктор подходит целовать усопшего.
– Возможно, – произносит поникший Полански. – Я так говорю, потому что у нас разные понятия счастья.
Его родителей также не было на церемонии.
– Мои родители хотят, чтобы у меня не было проблем, – мой друг позволяет себе усмешку. – Но так не бывает. А если так, то я бы предпочёл иметь проблемы от своих выборов, а не от тех, что сделали мои родители.
– Они придумали тебе какой-то идеальный план на будущее?
– Типа того, – Виктор кивает. – Они мне говорят: «Ты обязательно должен получить образование в колледже». «Я хочу быть актёром», – говорю я. «Ты не сможешь потом зарабатывать. Стань инженером».
В руке Виктора появляется зажжённая сигарета.
Даже усопший слегка корчится.
– Им легко говорить, – продолжает мой друг. – Не им же следующие сорок лет работать инженером.
В его взгляде – ни капли сожаления, ни толики сочувствия.
Ему всё равно.
При виде усопшего меня выворачивает наизнанку. В груди селится ужас, медленно разрывающий меня изнутри. Я не понимаю, как мой друг может бездушно курить и рассказывать свою историю так, словно это сюжет скучного фильма.
Но безразличный голос Виктора начинает успокаивать меня.
Теперь и я усмехаюсь при виде усопшего.
– Я вообще не представляю, что скажет моя мама, – говорю я.
Полански делает очередной затяг.
– Ты должен поговорить с ней, – диктует он. – Хотя бы так, словно это твоя далёкая мечта.
Усопший медленно приоткрывает глаза.
