Больница Бейкерс всегда вызывала у меня дикий и совсем не детский страх: я приходил туда всего-то на пару минут, а домой возвращался на подкошенных ногах битый час.
Я никогда не понимал, в чём, собственно, дело.
Лечился я чаще на дому, при острой боли вызывал скорую, а больницу посещал раз в два года. Голова кружилась от слепящих ламп вверху. Белые халаты мелькали меж цветных пятен людей и били в глаза ещё более. Мои ноги сбиваются, плечи безжалостно дрожат, а на лице лишь беспомощно всплывает улыбка с просьбой записи к врачу.
Школьного медика я не страшился.
Но и нужды его посещать у меня тоже не было – сигареты спасали быстрее.
Очередной визит больницы на Бейкерс закончился вполне ожидаемо – моей панической атакой. Я перенюхал четыре бутылька нашатырного спирта и выбежал из больницы, завидев фигуру какого-то хирурга вдалеке.
На улице дышалось уже легче: нашатырь потихоньку выходил из организма, а ароматы пивоварни ухитрялись проникнуть внутрь. Я начинаю отсчёт от семи, с каждым вдохом перечисляя смертные грехи – забываю седьмой.
Чревоугодие, алчность, праздность, похоть, гордыня, зависть.
А каков последний?
Господин Финчер, какова была концовка вашего культового кино?14
Мой взгляд возвышается к Господу, а с окна второго этажа валится пепел. Надо мной виснет чеширская улыбка и деловитый взгляд из-под очков. Я узнаю тонюсенькую трубочку «Кисс» и русский вкус самоиронии.
– И снова Бейкерс? – спрашивает он, разливая кипяток в фарфоровый сервиз.
Я утвердительно качаю головой.
Руки больше не дрожат.
Дыхание в норме.
Глицин или же эффект плацебо?
Виктор протягивает мне кружку с кипятком и проходит к шкафчику с сотней упаковок чая. В его арсенале: чёрный, красный, фруктовый, с бергамотом, улун, имбирный и пуэр. Остальные же коробки я даже не замечаю.
Мои стопы чувствуют холодный паркет, словно бы я только проснулся.
Проблема в том, что мы на кухне.
Мои кроссовки – на входе.
На Викторе тоже нет обуви.
– Знаешь, мы общаемся уже два года, а я никак не могу привыкнуть к тому, что я могу ходить на кухне без кроссовок, – иронично бросаю я.
Полански прыскает:
– Знаешь, я живу тут два года и всё продолжаю снимать обувь в гостях.
Парень опускает пакетик чая в кружку и заливает до половины кипятком. Вначале красные, а затем и охровые лепестки диффузии расплываются из центра по краям окружности, словно вылезают из воронковатой пропасти.
Полански аккуратно вбрасывает пару ложек сахара.
– Удивительно, – замечает он. – Но мои родители давно отвыкли от этого.
Я выжидающе хмурюсь.
Виктор медленно помешивает сахар.
– На нас какое-то время странно смотрели, когда мы делали что-то по-своему, – тут он прыскает: – На меня – до сих пор. Мои родители боялись того, что о них могут подумать иностранцы. Мне плевать на чужое мнение. Им – нет.
Полански протягивает мне кружку чая и садится за стол.
Я отпиваю совсем чуть-чуть и замечаю:
– Странная паранойя.
– Ага, – Виктор фыркает. – Советский союз называется.
– В фильмах всё прекрасно.
– Потому что пропаганда СССР была на каждом шагу, – на лице Полански горькая ухмылка. Юноша начинает загибать пальцы: – Сомнительная идеология, несобранная политическая партия, плановая экономика, тираны у власти, к которой пришли в результате революции… Всем было страшно. Проблема в том, что никого не научили жить свободно. После отмены крепостного права говорили – «вот она, свобода». И через пятьдесят лет, после революции, трактуют то же самое – «вот она, свобода». И в девяноста первый год – «вот она,
Кулаки Полански слегка подрагивают от ярости, но на лице – печаль.
Я никогда ещё не видел человека с таким ярым недовольством и, в ту же долгую секунду, с дикой тоской, потерянностью во взгляде.
Одним движением руки я пытаюсь остудить пыл друга.
– Не торопи события, Виктор, – я касаюсь его плеча. – Я не смогу долго слушать про Советы на трезвую голову.
Полански насмешливо бросает:
– А я не смогу долго про них говорить, не будучи пьяным.
С понимающей улыбкой я киваю.
– Давай хоть до «Хаскис-24» прогуляемся.
На лице Виктора всплывает игривая ухмылка.
– Не торопи события, Коул.
Парень встаёт из-за стола и обращается к нижнему шкафчику кухонного гарнитура. Буквально в это же мгновение перед моими глазами появляется зеленоватая бутылка вина, с лаконично выведенной надписью на белой этикетке – «
Блаженная улыбка расплывается на моих губах.
– Не тороплю, – я хитро щурюсь. – Разливай.
В кистях Полански мгновенно оказываются прозрачные фужеры, больше похожие на два стеклянных бочонка, а ещё через секунду те приземляются на стол. Бутылка с завидным чпоконьем открывается, словно то был не выстрел пробки, а чей-то сладко-страстный поцелуй. Виктор опытною рукой разливает яство в бокал гостя, а затем и в свой. Щиплющий аромат цитруса и яблок появляется в кухне, перенося нас на виноградные лозы южной части Франции.
Мы чокаемся, быстро отпиваем по три глотка и ставим бокалы.
