Виктор тушит сигарету в пепельнице и бросает её в окно.
В моей спальне уже, скорее всего, всё провоняло золотым «Мальборо» и «Бондом».
– Ну, допустим, – соглашаюсь я. – Но это всё равно глупо.
Полански раздражённо фыркает.
– Сделай себе портфолио, – говорит он. – Я могу тебе помочь с ним. Снимем несколько фильмов. Напиши десять сценариев. У нас этих киношкол куча. Где-нибудь тебя и возьмут.
– Это всё равно рисково, – я неуверенно хмыкаю. – Кино – это не только талант. Это связи. Я должен нравится людям.
Виктор захлопывает створки и разворачивается спиной к окну.
Ему, наверное, не по душе то, что я обращаю весь свой монолог к потолку, но и останавливать он меня не решается.
Он задумчиво наблюдает за мной и через некоторое время произносит:
– Представь, что весь Голливуд – это Нильский проспект.
На моём лице появляется сдавленная усмешка.
– Я его ненавижу, – вставляю я.
Виктор вовсе не обращает внимания на мою реплику.
– Ты сам как Нильский, – говорит он. – Холодный и закрытый.
– И от меня пахнет рыбой-фугу?
– Я тысячу раз пил на Нильском, – Полански недоумённо хмурится. – Там рыбы-фугу и в помине не было.
Я мотаю головой.
Виктор ничего не знает о Нильском проспекте.
– Я миллион раз был у чёрного входа «О’Нилл». Рыбой-фугу от Нильского воняло всегда.
Полански скрещивает руки на груди с таким видом, как будто бы его публично унизили и оскорбили. Но здесь только я. Унижать не перед кем.
Здесь даже трупа нет.
– Ты говоришь так, как будто ненавидишь себя, – с издёвкой произносит Виктор.
Но чемпион в издёвках здесь я.
– Ты говоришь так, как будто ненавидишь своих родителей.
Наверное, из-за такой наглости у меня и нет большого количества друзей.
Лёгкий аромат стыда начинает душить моё горло, и тогда я добавляю:
– Может, и себя тоже.
От этих слов менее ужасным другом я не стал.
За два года дружбы Виктор, скорее всего, успел догадаться, что на длинные серьёзные диалоги я не способен. Единственное, на что я реально способен – изредка показывать своё отвратительное нутро и плеваться желчью от хорошего настроения.
Заметили ли это красавицы из Нильского проспекта?
Не от этого ли они липнут больше к Виктору, чем ко мне?
На самом деле, я не против.
Глупыми мыслями я пытаюсь перекрыть доступ к лёгким всякому инородному веществу, обитающему сейчас в спальне. В их числе – щемящее чувство совести и дикое сожаление.
Виктора они поглотили сполна.
– Я не ненавижу своих родителей.
Я вижу, как тоска пожирает его изнутри и насквозь.
– Но, знаешь, – измученно произносит Виктор, чуть вскинув бровь. – Кажется, сейчас мы находимся в том возрасте, когда не можем любить ни других, ни себя. И, скорее всего, мы просто привыкли говорить о родителях только плохое.
Это чувство начинает селиться и во мне.
Я отрываю взгляд от потолка.
Я снова в своей спальне. Здесь темно и грустно. Компьютер давно перешёл в режим сна и кряхтит уже гораздо тише. Свет идёт из окон и в прорези дверей в коридор. На телефон, лежащий на столе, пришло уведомление. Но я знаю, что сейчас обо мне вспомнит лишь оператор сотовой связи или служба доставки пиццы.
Тоска пожирает меня изнутри и насквозь.
– Я люблю свою маму, – выдавливаю я.
– Я тоже свою люблю.
Виктор неловко улыбается.
– Но иногда, – уже совсем шепчет мой друг. – Иногда я чувствую, будто мне не за что любить своих родителей.
Я не чувствую ничего.
Мы всё ещё в своей спальне. Здесь до сих пор грустно и темно. Компьютер резко включается, чтобы продемонстрировать кадр из старого финчеровского кино, но затем также резко выключается. Виктор проверяет сообщения на телефоне, сбрасывает один звонок. Мне же никто больше не пишет.
Мы стоим в молчании ещё целую вечность.
Моя мать скоро вернётся домой. В такое время в Прэтти-Вейсте уже все спят, и только Нильский проспект живёт своей яркой праздной ночной жизнью, отражённой в неоне. Виктору скоро возвращаться домой. Думаю, он не откажется, если я провожу его домой.
Он ничего мне не говорит.
Полански лишь задумчиво пялится в пол и выпускает пару свежих вздохов.
Хочется курить.
Я открываю окно, достаю сигарету и засовываю её себе меж губ.
Виктор поднимает на меня взгляд и внезапно начинает говорить:
– Сделай мне одолжение, Коул.
Я поджигаю сигарету.
Это последние слова, которые я смогу выслушать.
– Исполни свою мечту, – произносит Виктор. – Стань режиссёром. Прославься на весь мир. Сними фильм и сними ещё один, в котором будет двадцать пять аллюзий. Я, чёрт возьми, серьёзно. Ты должен это сделать – и вовсе не потому, что я надеюсь, что ты позовёшь меня сниматься в своих фильмах. Ты действительно талантливый. Ты должен получить «Оскар» и снять артхаус с Уильимом Дефо. Потому что, когда ты исполнишь свою мечту и будешь счастлив, я буду счастлив, зная, что ты был моим другом. Понимаешь?
Я делаю долгий сильный затяг.
– Я подумаю.
– Я куплю тебе пачку «Данхилла».
Сигаретный дым обжигает горло.
И я говорю:
– Договорились.
