Они долго устраивались на веранде, случался рассвет, лесополоса, идущая вдоль путей, тяжелым серо-синеватым светом выделялась на бледно-розовом небе, кричали птицы, в отдалении как будто надрывалась кукушка. Алена попросила брата сдвинуть раскладушки, ей было холодно, и она не могла понять: это внутренний холод от предвкушения еще большего несчастья или на веранде было действительно холодно. Брат молчал. На небе светили две большие красные звезды – пару дней назад брат поправил ее, когда Алена сказала, что это Полярная звезда и Венера, оказалось, что это были Марс и Юпитер. Раньше Алена никогда не думала, что Юпитер может быть виден на небе, да еще крупнее и светительнее Марса. Ей хотелось знать, что чувствует брат, осуждает ли он ее, в ее мыслях о произошедшем было слишком много самоосуждения, но она не могла себя так сразу оправдать и потому спросила:
– О чем ты думаешь?
Брат открыл глаза и серьезно посмотрел на нее тем же самым отсутствующим взглядом, которым смотрел на нее, входя в гостиную с совком и веником в руках.
– О том, что тебе повезло, что у тебя есть я, и что станет с тобой, когда меня не будет рядом.
Алена в ворохе одеял нашла его руку и крепко сжала.
– Ты всегда будешь рядом со мной.
– Нет, и мы оба это знаем.
Всеми силами ей сейчас хотелось разубедить его, но с соседских вишен послышался шорох, что-то слетело с них на землю, и Алена с замершим сердцем подумала: «Началось». Брат беспокойно зашевелился, рука потянулась к оставленному у изголовья ружью. Шум приближался. Алена превратилась в сплошное ожидание. И вдруг кошачий ор разрезал предрассветную тишину. Брат улыбнулся. А Алену стало мутить от этого крика, оттого, что какие-то живые создания хотят, чтобы с ними сделали то, чего избежала Алена. Кот кричал несколько минут, потом послышалось шипение и где-то в капусте звуки то ли борьбы, то ли совокупления, а потом все оборвалось истошным криком, и кто-то стремглав понесся к перелеску. Брат молчал, он был бледен и как-то сумеречно-красив. Вдруг Алена повернулась к нему и сказала:
– Обними меня крепко, как тогда. Пожалуйста.
Брат со смущенной усмешкой ей повиновался.
Ей нравилось, как он во всем ей повиновался. Старше ее почти на двадцать лет, галантный позапрошлым веком, всегда уязвленный, он указывал на аляповатые надгробья и смеялся вместе с нею над мраморной актрисой, умершей в девяносто лет и все равно изображенной, словно ей было бы тридцать, с безвкусным декольте, что мрамор делал еще безвкуснее, над генералом, чьи бетонные погоны изгадили голуби, над народными артистами, чьи имена не говорили ничего не то что ей, даже ему – Посмелову, и он кривил улыбку над эпитафиями вроде: «Твои роли всегда в наших сердцах». И где же эти сердца? Гниют под обыкновенными надгробиями из мраморной крошки за пределами третьего транспортного? И это зубоскальство над смертью было настолько вздорно и смело, что кружило ей голову: Посмелов ненавидел даже после смерти тех, кто добился больше него – оборванная академическая карьера, книга о Дмитрии Донском, замеченная историками и критиками, новый академический взлет, – он передразнивал старых актрис, показывал кукиш генералам, называл панибратски народных артистов; вначале это было немного безумно, а потом до колик смешно, он даже предпринял попытку помочиться на могилу Ельцина, делая вид, что расстегивает ширинку, так что Алена вскрикнула и отвела его подальше, указывая сквозь заросли на высокую колокольню Новодевичьего, он рассказывал ей о заточенных в нем царевнах и успокоился лишь у могилы Маяковского, которую рассматривал с глубоким сочувствием, будто в ней лежала его мать.
С ним было головокружительно, пусть всякий раз он подчеркивал двадцатилетний разрыв между ними. Ему почти пятьдесят, да и ей далеко не восемнадцать – именно тогда, в день кладбищенской их прогулки, Алене подумалось, что он завидует ей так же, как народным актрисам, что он вообще был человеком-завистью, состоял сплошь из завистей разных мастей.
Она откусывала мороженое, которое он купил у пруда, смотрела ему в затылок, пока он крошил хлеб откормленным огарям с желтопушенным выводком. Солнце вывороченной лампочкой висело на небе, в платье под мышками образовались темные серпы, а она смотрела на него и думала, что, наверное, стоит многое простить ему, что именно ее не хватало ему всю жизнь, что с ней он станет по-настоящему счастлив и что она ничего не потребует от него взамен, лишь небольшого спрямления его чересчур колкого ума.
Посмелов внезапно обернулся к Алене и закричал отрывисто, по-утиному, утки спрыгнули с бетонного приступка в зацветшую воду, покрытую рясками, впереди старшие, за ними – огарята.
– Ну, как прошел ваш первый рабочий день, милостивая государыня? – спросил Посмелов.
И Алена принялась рассказывать, что все были ей рады, что, возможно, она нашла достойное место, что…
– Неужели ты воспринимаешь все это всерьез?
Алена растерялась.