– То есть сидят где-то в чиновных коридорах люди, которые думают, что власть – это они и что им должны все подчиняться? И что, если все будет хорошо, они будут похоронены на Новодевичьем посреди актрис, которые им даже неизвестны?
– Зачем же ты тогда меня туда устроил?
– Прежде всего потому, что больше было некуда, и потом, чтобы ты уставала на работе днем и не думала меня исправлять вечером!
Всякая самоуверенность с апломбом, и уж тем более в таком возрасте, как у Посмелова, носит какой-то жалостливый оттенок. Больше некуда – очень хорошо, повторяла про себя Алена, и было обидно от его слов, неужели он не верит в нее, не верит, что когда-нибудь по щелчку ее пальцев будут открываться и закрываться театры, что ее будут добиваться мужчины, которым Посмелов завидует и которые вопреки его наветам не спешат оказаться на Новодевичьем? Ей вдруг пришло в голову, что она полюбила его только потому, что последние несколько лет ненавидела себя, и что в обыкновенного мужчину она бы ни за что не влюбилась, и Посмеловым она как бы прочищает себе сердце и обновляет любовь к миру.
Посмелов вновь отвернулся от нее и стал крошить огарям хлеб: вторую булку он запрятал для самых верных.
Удивительно, насколько умные люди бывают ослеплены собственным умом, и поэтому их обгоняют менее умные люди. Всегда. Они носятся со своей головой, как с золотым яйцом, боясь его разбить, а ведь в этом и состоит жизнь человеческая – надо просто найти то дело, ради которого не жалко разбить золотое яйцо. Посмелов потому так полноправно любил себя, что не мог отделить свою голову от тела, и ему приходилось любить себя целиком, хотя в глубине души – его душа была сплошь глубиной – он знал, что нет большего заблуждения.
Обратно они поехали на велосипедах по Пироговской улице в старый посмеловский дом. В прихожей он положил ей руку на грудь и сказал, чтобы она скорее вымылась, – чувства романтичного за ним не водилось, он считал себя слишком неотразимым, чтоб быть чувственным, и потому Алене приходилось помогать себе после близости с ним, но, помогая себе, она непременно представляла Посмелова – такого мужчину, которого она сделает из него, потому что лебедь может явиться из затвердевшего яйца так же, как бог из стариковского тела.
Солнце невыносимо палило сквозь занавески. Посмелов вышел из ванны, замотанный в полотенце. Почему-то в этот жаркий день ей особенно дряблыми и нелепыми показались его живот, вислая грудь, под которой шла красная полоса испарины, и уши, из которых торчали седые волосы, и даже неправильный пробор посреди пепельно-серых волос. Странно, что именно он шутил сегодня о смерти. И все-таки Алена покорно обняла его и, чтобы возбудить, стала механично и горько трогать языком мочку его некрасивого уха.
Началась совсем новая жизнь, она совпала с переездом в новый дом на Пресне: квартира была заставлена коробками, скотча недоставало, мама орудовала изолентой, маникюрными ножницами разрезая ее, отец ходил по дому потерянный, и такой же потерянной себя чувствовала Алена. Она смотрела на своих кукол, носивших нарочито странные имена, – у Аделаиды лет пять назад потерялся бант, а Эльза больше десяти лет была крива на правый глаз, и у нее недоставало сил, чтобы взять и уложить их в коробки, как какие-то бездушные вещи, или вот шахматы, которыми они играли еще с дедушкой, три черные пешки отсутствовали, равно и черный ферзь, потому что Алена всегда играла за черных, и вместо пешек были шашки, а вместо ферзя Алена уже не помнила, что было. Брат собрал свои вещи прежде всех: сплошь книги, перевязанные бечевой, – и ходил за матерью по пятам, разыгрывая роль примерного сына, подчеркнуто-вежливо предупреждая ее крики, так что со стороны казалось, что он совсем ее не любит.
То лето они старались не вспоминать, Алена до сих пор не могла отойти от легкого чувства стыда, а вот страха в ней не было, наоборот, произошедшее представлялось чуть ли не шуткой: и ружье, и объятия с братом под светом Юпитера, и то, как наутро, путаясь в показаниях, они рассказывали родителям, как обрушили сервант, и магнитофон, который Федор решил взять с собой, потому что Дмитрий больше не объявлялся.
А потом ее захлестнула осень знакомств, у нее появились новые подруги, которые уверенно говорили о Риме, хотя никогда не бывали там, и одна – Маргарита – в очках с огромными линзами призналась ей, что выучила его улицы наизусть, но не улицы современного города, а имперского, и потому представляла, где стоит золотой дом, а где театр Марцелла, лучше, чем то, как пройти от университета по Крымскому мосту до парка Горького. Потом они вместе разучивали звуки итальянского, и преподавательница – молодая женщина с рыжим гнездом на голове – исправляла их и кричала с аффектацией, что им следует так говорить, как в их представлении говорят итальянцы. Странное дело – этот совет работал. И перед Новым годом Алена могла более-менее сносно рассказать по-итальянски о своих родственных связях, о том, с чего она начинает всякое утро и как хороши на закате Воробьевы горы и Кремль.