– Ты переживаешь за отца, он весь день недоступен для звонков. Давай съездим к нему, проверим, что и как, поищем причину.
– Ты хочешь ехать к моему отцу в свой день рождения?
Она задирает подбородок.
– Хочу.
– Что ж, поехали. – Я хочу сказать совсем не это. Вдруг, увидев, откуда я, она изменит отношение ко мне? Вдруг отец дома, напился и валяется на полу?
Я отметаю эти мысли. Мы садимся в «Хаммер», покидаем центр города и едем в район моего папаши. Жизель опустила стекла, ее волосы развеваются на ветру, она подпевает радио, передающему «Hollaback Girl», и я не могу удержаться от смеха. Не знаю, как у нее это получается, но все, связанное с ней, вызывает у меня веселье. Меня ошеломляет мысль, что Жизель – один из лучших моих друзей. За считаные дни я выложил ей больше, чем знает обо мне кто-либо еще, не считая Джека.
Мы с ней распеваем дуэтом, я выбиваю пальцами ритм на руле. Рядом с отцовским домом я выключаю фары. Мы вылезаем и подходим к двери.
– У тебя есть ключ?
Я нервно киваю и выуживаю ключ из кармана штанов. Прежде чем отпереть замок, я делаю глубокий вдох и смотрю на нее.
– Учти, у него бардак.
Она сосредоточенно кивает.
Мы входим, я включаю свет – благо я в прошлый раз поменял лампочку, – и выходим на середину гостиной. Здесь пусто, но я вижу, что после моего прошлого посещения он здесь побывал. На столике опять громоздятся контейнеры из-под купленной навынос еды, здесь же красуется пустая бутылка из-под воды. Жизель направляется в кухню, я в спальню. Там пусто, постель не застелена, на полу валяется одежда. Одежный шкаф наполовину пуст. Можно подумать, что отец упаковал вещи и куда-то отчалил. Странно!
– Девон! – зовет она из кухни. Я в страхе бегу туда.
Она сует мне клочок бумаги.
– Письмо тебе, лежало здесь на столе.
Я с трудом глотаю, сажусь за стол и впиваюсь глазами в отцовское письмо.
«Девон, сынок. Помнишь твой первый тачдаун в двухгодичном университете, когда ты играл за домашнюю команду? Помнишь, как привел домой первую девушку, которая тебе понравилась? А как ты шел получать диплом об окончании средней школы? Ты помнишь, у тебя осталась эта память. А у меня нет. Ни о чем. Не знаю даже, видел ли я твой первый тачдаун. Может, одну игру я все же помню, но ни формы твоей в памяти не осталось, ни того момента, когда ты искал меня на трибуне».
Я закрываю глаза и сжимаю кулаки. Воспоминания, которых я совершенно не хочу, впиваются в меня, как репей.
«Ты так много для меня сделал – деньги, дом, машина, работа, я очень старался соответствовать, но облажался. Я пытался, ходил на собрания анонимных алкоголиков, но оказался слабаком. Проклятая слабость! Дотти махнула на меня рукой, и я ее не осуждаю. Она заслуживает лучшего. Я не могу удержать женщину. Они приходили и уходили у тебя на глазах, на твоем лице была надежда. Боже, надежда жестока.
Я сделал гадость. Больно даже писать об этом, но я не могу иначе, потому что помню твое лицо. Не могу с тобой говорить, когда ты знаешь, что я задолжал много денег букмекерам, а они не в ладах с законом».
Я задыхаюсь от сильных чувств, меня душит ярость. Жизель проходит мимо меня, я горблюсь, она проводит рукой по моим плечам, по руке. Я горестно прижимаюсь к ней.
«У меня есть друзья, которые меня не бросили. Ты славный парень, у тебя доброе сердце, но позволь мне поступить по-своему. Пожалуйста, не пытайся, прочтя это письмо, меня искать. Я не хочу, чтобы меня нашли, поэтому прислушайся к моим словам: отступи».
