Я дышу урывками, гнев сменяется отчаянием. «Он меня бросил. Взял и бросил. Я бы расплатился с букмекерами. Я бы поместил его в клинику реабилитации, если бы он не упирался, проводил бы с ним больше времени, я бы все устроил…»
– Знаю… – шепчет Жизель, и я понимаю, что говорил вслух. Она тянется ко мне, ласково запускает пальцы мне в волосы. – Ты его любишь.
«Я пишу это трезвый. Проснулся и обещал себе написать до того, как начну пить. Хочу сказать тебе правильные вещи, чтобы ты знал, что все эти годы в Нэшвилле, когда мы разговаривали, – я помню эти моменты, но под конец дня мне хотелось одного – бутылку. Ты сделал для меня больше, чем положено сыну. И все, больше ничего мне не давай. Я все проиграю или пропью. Я хочу стать лучше, но есть другой я, и он не хочет. Каждый день – бой. Ты лучшая часть меня. Прости, что не был тем отцом, которого ты заслуживаешь. Я позвоню тебе, когда устроюсь. Я тебя люблю.
Гарретт».
Жизель берет у меня письмо и опускается передо мной на колени.
– Ты прочитала? – шепчу я, чувствуя жжение в глазах.
Она качает головой.
– Я наблюдала за твоим лицом.
Черт, откуда я знаю, что она думает…
– Прочти. – Хочу, чтобы она знала. Посреди урагана моей жизни, среди всех, кого я знаю, Жизель стала постоянной величиной, успокоительным дуновением.
Она встает, быстро пробегает глазами письмо и аккуратно его складывает.
– Мне очень жаль, что он тебя подвел. Как я понимаю, он достиг дна и чувствует вину за свои долги. Догадываюсь, с каким трудом ему далось это письмо. – Она тщательно подбирает слова. – Хотела бы я обладать опытом и черпать из него, чтобы помочь, но чего нет, того нет. – Пауза. – Есть специальные группы для семей людей с зависимостями. Ты звезда, поэтому об этом не может быть речи, но разговор по душам тоже приносит пользу.
Я с тяжелым сердцем ерошу себе волосы.
– Мне помогает уже то, что ты здесь, со мной. Когда у меня беда, рядом обычно никого не было. Я старался дать ему все. – Я встаю, подхожу к раковине, смотрю в окно. Целую минуту я держусь за край стола, потом беру чистый стакан, наливаю воды из холодильника и залпом пью. – Я не знаю, как быть.
– Это нормально, – бормочет она, подходя ко мне. – Наверное, ему нужно время, чтобы решить, кто он и куда идет.
Я тяжело дышу.
– Хорошо бы его найти, проверить, как он. – Мне страшно. Что, если он попадет в переплет и о нем некому будет позаботиться? Я почти всю жизнь был взрослым при отце. Время идет, но ничего не меняется. Я не могу заставить его измениться; его зависимости не исчезнут по щелчку пальцев, а мне бы так этого хотелось!
– Это тебе по силам. Хочешь, я поеду с тобой, буду тебя поддерживать? Мы можем облететь всю страну. Рано или поздно мы его найдем.
Я встречаюсь с ней взглядом.
– Ты бы это сделала?
– Конечно. – Она задумывается. – А еще я хочу тебе внушить, что ты не отвечаешь за его поступки. Ты не можешь заставить его измениться. Это его ответственность. Это его решения, из-за них ты не становишься хуже, менее добрым, менее красивым. Ты очень хороший человек, Девон, от тебя исходит свет, когда я на тебя смотрю, я вижу свечение у тебя внутри. Когда тебе так плохо, я чувствую несправедливость и очень стараюсь быть беспристрастной, стараюсь его понять, но… я ужасна зла, я негодую за тебя. Он обижал тебя всю твою жизнь, пускай не нарочно, но
У меня ноет сердце, меня охватывают такие сильные чувства, что я задыхаюсь. Я ловлю ее взгляд и вижу в ее глазах слезы. Я изнываю по ней, это чувство просится наружу, чтобы предъявить на нее права, я хочу слушать биение ее сердца, держа ладонь на ее груди, хочу сжимать Жизель в объятиях так долго, как она позволит.
– Ты действительно так ко мне относишься?
– О, Девон. Ты лучший человек во всех моих вселенных. – Она охватывает меня руками, эти объятия так крепки, что я не могу устоять.
Меня будит будильник телефона. Глаза отказываются открываться, я слепо тянусь к телефону. Уже одиннадцать часов. Бьющее в окна солнце заставляет меня щуриться, напоминая, что в час дня я должна быть дома у мамы, на своем дне рождения.
