В холодильнике пропадали сливы и персики, Яс любил их жевать больше своих сухарей, особенно плоские, но все равно не справлялся со всеми, нижние выдвижные ящики были мокры от гнили, слева лежали морковь и вялые огурцы, они лопались и погибали, но не так, как скукоженные яблоки в деревянной чаше справа от твоего стола, на нем постоянно обретался табак, сколько бы я ни протирал столешницу, ты кричала, чтобы я не смел мыть твои пепельницы, а я не мог перестать, потому что от них воняло, у курильщиков забивается нюх, и тебе просто так не сказать: я не переношу, что ты куришь траву всякий раз, когда пытаешься что-нибудь написать, это неправильно не в смысле неправильности, а долга, ты будто не уверена в себе, будто думаешь, что жизнь становится веселее, когда можно выкурить из трубки бошки, – и когда я не следовал за тобой, ты становилась навязчиво-разговорчивой, говорила, как раскуривалась год, прежде чем трава тебя взяла, а я думал о том, что наш сын вырастет уродом, пытался запретить тебе, но возможно ли ветру приказать не дуть? я не мог угнаться за твоей свободой – мещанское воспитание, побеленная кость – в загашнике неуемная ненависть к провинции, ты казалась мне воплощением свободы, когда на озере скинула с себя одежду и сказала: «Пойдем плавать, мы все равно не поможем умирающим в нем муравьям!» – и я был стыдом, вдруг кто-нибудь увидит, и я хотел, чтобы видели, в глубине души, считая тебя моей, но это не имело смысла, – запах травы бьет в ноздри, как только отпираешь следующую за входной дверь, слева другая дверь ведет в подвал Союза художников, он принадлежит дочери какого-то казанского графика, код написан у замка, тщательно вымаран – 044k2630, и если вдумываться в эти числа, проступает внутренняя взаимосвязь, начало и конец совпадают, а разница между началом второй половины и ее концом равна основанию первой половины, раздвоенной, за буквой «k» скрывается добавление и сложение, сложи все числа скопом и получишь ноль – это счастливый билет, только его нужно немного подрихтовать, четыре плюс четыре равно восемь, сложение двойки, тройки и шестерки (здесь тоже всё не так просто) дает одиннадцать, восемь и одиннадцать – итого девятнадцать, один и девять равно ноль, то есть выходит, что ничего не было? ни запаха марихуаны и сырости в подъезде, ни двери, оклеенной флагами и значками лондонской подземки? ни тебя самой? – и эта странная истина будоражит мне мозг, как я могу помнить то, чего не было, и восстановить его во тьме памяти? – и как несущее, вроде нашего сына, может быть существеннее, чем любовь ко мне, к Ясу – что, если все наши чувства на самом деле испытываются к тому, кого нет, мы любим, но любим давно умершего и не осознаем этого, а мысль живет рядом, бьется, но она о другом – не о любящем, – что, если через тысячу лет мы откроем, что чувства наши так же несовершенны, как глаза совы, неприспособленные к дневному свету, как ноги орангутанга, неприспособленные к хождению, – и мы, в сущности, не любим, а испытываем волнение, а природа любит по-настоящему, и время просто не может быть нолем, кирпичные белые стены, рядом с конфетной коробкой лежат мотки скотча – белого, цветного, черного, – выдвижной нож для разрезания бумаги, большие ножницы с тупыми лезвиями, метр с загнутым язычком, початый клей-момент, намертво вросший в упаковку, под ним – валики для чистки пальто и пиджаков от пыли – в самом низу полки, на них, нераспечатанных, скапливается больше всего пыли, напротив входной двери к углу стены, ободранной Ясом, прислонен складной стул, на левое его плечо накинута кипа авосек и сумок, на верхней – бежевого цвета – отпечатан советский фотоаппарат, что, если через какие-нибудь тридцать лет я буду смотреть на окружающее, как мы сейчас смотрим на него, и смысла в нем будет меньше, чем в кнопочном сотовом, – через время не продраться, не протянуть руку, не объяснить, зачем ты хватаешь людей из жизни и обращаешь их к себе: нуля не может быть, нуль – какая-то ошибка, и ты говоришь, что в подъезде отнюдь не пахнет марихуаной, может быть, соседи виноваты? – но соседей нет, лишь велосипедист, который по вечерам с грохотом со второго этажа спускает свой велосипед, а затем с таким же грохотом поднимает его, ему свыше сорока, но он хватается за возраст, днем его можно увидеть на роликах, вечером – на велосипеде, мне кажется, он никогда не работает, а живет только ради того, чтобы жить здоровее, – да! утром он наверняка ходит в бассейн – круг за кругом, сидит в хамаме – дверь наотмашь, – от спиртного воздерживается, как, впрочем, и ты, но у тебя от него болит голова – лишь вино по выходным, и то одна бутылка на двоих, большая часть ее все равно выпадает на мою долю, – и ты смотришь на меня, вынимаешь глазами сердце и говоришь, что я не понимаю тебя, хотя на Сретенке тогда, на пожарной лестнице, тебе казалось, что всё было по-другому – ты так на меня смотрел, что я могла плавать в твоем взгляде, и в нем было столько любви, что хватило бы на тысячу лет, а теперь не то, теперь в твоих глазах нет обожания, покорность – да, умиленность – да, я для тебя зверек, которого приятно тискать по утрам, в сбившихся одеялах среди пятерых – трех живых и двух никогда не живших, – и если я захочу прорваться в день нашего знакомства, то время в нем закрутится так быстро, как будто день был не день, а всего лишь минута: лекция-взгляд-другой, от ворот поворот, самокрутка на перемене, раф в кафе, снулая рука, запахнутое пальто, начало октября, я выхожу замуж – а ты способен меня понять? – отговорки на отговорках, когда любишь, ты даже вопросом о понимании задаться не способен, – ромашка на озере – хочешь погадать? – мне это не нужно! ты у меня есть! – я проживу меньше тебя! – с чего ты взял? – я курю, а ты такой правильный, что даже тошно, – вот от правильности я и умру – и удар в дверь, и испуганное: неужели он? – ОМОН так не будет церемониться, у ОМОНа дел невпроворот, не то чтоб отлавливать мужа пропавшей жены – кто это? Леша? – твой жених-физик, ты рассказывала о нем всё, особенно о постельных неудачах, и, вслушиваясь, я ликовал и уж никак не мог предположить, что через четыре года… отсюда не видно? он сейчас пойдет на улицу – штор не было на окнах – конечно, я должен повстречаться с разъяренным физиком, – и спустя пару месяцев мы действительно повстречаемся – он ударит меня по лицу, пока я буду со смехом убеждать его прекратить, все уже в прошлом и быльем поросло, и в ответ я разобью ему очки, которые ты заботливо примешься снимать с его покрасневшего лица, кожа на шее вздулась и посинела, как баклажан, глаза как будто уменьшились, даже до того, как ты приняла очки от него, – в голове слегка зазвенело, и меня захлестнуло веселье – меня? меня? – он способен ударить меня? – я надвигался на него, пытался затушить драку на лестничной клетке, ты закрыла дверь – и он кричал, что отвадит меня от чужих невест, – и я получил по уху – звон фанфар, слух заискрился, улыбка натянулась на губы – давай же! бей! наверняка раскраснелся, как и он, и все завершилось свалкой, он завалил меня! – беречь затылок! но я тут же вскочил, ровно так же завалил его перед дверью психологического кабинета и подмял под себя – гнев иссяк, с гневом долго не забалуешь, и этот жилистый физик с длинными волосами, мне было ведь его жаль, я не испортил ему жизнь, я, возможно, спас его от брака с тобой – и как в такого можно влюбиться? своеобразный вкус, я вспомнил, как повстречал его на улице, когда уходил от тебя спешно, у угла странноприимного дома, и с любопытством вгляделся в него – узнал по нелепой шапке, из которой словно корни сосен росли, и по казенному лицу, виденному на водительских правах, – он прошел безучастно мимо, а я подумал: что может быть проще, чем подойти к нему и сказать, что ты – моя, почему он был между нами в продолжение стольких месяцев, чувство властности захлестнуло меня, как будто в моих пальцах был шершавый конец мотка его жизни, как будто власть над чужим человеком дает нам знание того, чего он сам о себе не знает, и это тешит самолюбие, заставляет подняться над человеческим, ты дышишь другим воздухом – чуть морознее, чуть разреженнее – а теперь он стучит в дверь, а мы затаились у кровати, выключили свет, при желании ведь можно подойти к окну, забраться на жестяной козырек и осмотреть кухню, а потом со двора проделать то же самое, хотя окно спальни выше противостоящего на локоть-другой, и ты говоришь: тсс… но ведь он не должен был прийти? – не должен, но, видимо, решил иначе – и стук все настоятельнее – так стучат те, кто имеет право войти в дом и без стука, хотя в нем чувствуется нетерпеливость и разлад, и гнев, – а у него разве нет запасных ключей? – мотаешь головой – я не помню, как надел плавки, ты лежишь, запахнувшись в свой красный короткий халат, вокруг ничего от прежнего – со временем я буду оставлять здесь – со своего края кровати – ноутбук, какие-то записи по работе – книги, сложенные стопкой, планшет, рядом со шкафом встанет мой чемодан, а сейчас только двухметровое зеркало, прислоненное к книжным полкам, удивленно смотрит на нас – от кого мы это прячемся? – и мы слышим, как хлопает подъездная дверь, неужели можно выдохнуть? – но нет – твой сотовый заходится в звонке, и ты отключаешь звук, он даже не дрожит, только раздражительно светится в темноте, потом Леша выкрикивает твое имя на улице – все-таки забирается на козырек, руками хватается за слив, вглядывается в потухшее окно, в котором отражается желтый дом напротив со включенной рожицей окон, с огромным черным черепом тополя в фиолетовом небе, – он не видит нас, и снова заходится сотовый, ты молча смотришь на меня, я даже обнять тебя не смею, и дверь в подъезд открывается с писком, и он отчаянно, с размаху ударяет по стальной двери – может быть, открыть? – спрашиваю я, – ты хочешь с ним столкнуться лицом к лицу? – да какая разница! все равно ведь столкнемся! – ты не можешь знать наверняка, – а я знаю, говорю, что между нами случится драка через пару месяцев, это так же верно, как то, что он знает, что ты дома и не одна, иначе стал бы он биться головой о дверь? – мне стыдно! – что? – ведь он мне сделал предложение – последний робкий стук, после такого диминуэндо костяшек по двери понятно, что он уйдет, ничего не добившись, – но тогда почему ты не скажешь ему, что все кончено? – не все так просто – а как же иначе? – во тьме твое лицо обретает что-то усталое, кожа отдает воском, и я представляю себя Буддой, что видит старение и распад женщины за мгновение, прах прахом, но я не мог допустить такого с тобой, потому что ты была больше своего тела и неумело присоединенной к ней души, – и так мы лежали на полу, вдыхали запахи друг друга и долго еще не решались встать – ты закусила, наконец, губу, поднялась с пола, – мне кажется, тебе следует уйти, – я уйду, но прежде скажи: ты действительно потеряла кольцо, подаренное им? хотя все кольца были нацеплены на глиняную пятерню, что стояла на огромном белом комоде в спальне, Яс приловчился лапой открывать нижние отделения с постельным бельем с правой стороны и шерстяными вещами – с левой, отделения сообщались, так что ему было достаточно приоткрыть ящик с бельем – сверху гостевое, а вот – мое с изображением паровозов, самолетов, грузовиков и автомобилей, – и просто перелезть к шерстяным свитерам и затаиться, ты говорила, что я тебя даже не стараюсь понять, а мне казалось, что твои слова пустые, будто ты говоришь не то, что хочешь выразить, как можно вообще тебя понять, когда тебя нет? – может быть, и меня нет, но это совсем другая история – и пело, и пенилось, и рука медленно стирала разводы на кухонных дверцах, на половых шкафах, и вода была рудая в раковине, я двигался сомнамбулой и всё пытался припомнить, накормлен наш кот или нет, и куда он только мог запропаститься, неужели в шкафу в спальне между твоих платьев, что строжайше запрещено, – и сделать шаг мне стоит нескольких лет, и, как бы я ни хотел добраться до него, это невозможно, миски нет на полу перед дверцей, за которой стоит мусорное ведро, в нем фантики от конфет, остатки куриного жира и кожи с бедрышек, кофейная гуща, размотанные листки улуна, ополовиненный батон, тронутый плесенью сбоку и сверху, полукружия разбитых яиц, пожухший салат, банановая кожура, сердцевины яблок, сливовые кости, рисинки, бумажные пакеты из булошной, при всем желании пластмассы не найти, а вверху в сушильнице перевернутые рядом с тарелками стоят бутылки из-под молока без пробок, упаковки из-под творога – и стоит обернуться, медленно-медленно, как я сталкиваюсь взглядом с твоим печальным Гусем, что сидит в нише, где прежде стоял холодильник, и горбится – что, хорошо тебе было в твоем заграничном Лондоне? – и даже если крикнуть, я все равно не докричусь до тебя, и Гусь грустен, потому что целую вечность он вынужден сидеть в пыли, вместо того чтобы смотреть на великие моря и реки, – ты обманула его, не то чтобы ты ничего ему не показала, но ваша любовь кончилась, он наскучил тебе, и наша любовь стала таким же Гусем – чем-то, чему мы отчаянно приписываем существование, хотя, выписывая его с большой буквы, разговаривая с ним, выкладывая снимки с ним в Сеть, мы не способны сделать его действительно живым – ничто не способно, даже если схватить его за кривую шею, он не вскрикнет, гогот пресекся в нем давно – в прошлом эоне, – и я ведь ничем от него не буду отличаться, я, что так ничтожен и далек от всякой белиберды добра и зла – сколько раз я подавал просящему милостыню? – однажды, правда, купил лекарство нищему, что поднимал шлагбаум во двор, когда шлагбаум вообще был, теперь вместо него – высокий забор, самораздвигающиеся ворота, выезд для машин в другой переулок, он не просил у меня денег, а если и просил, то всякий раз я ему отказывал – рябой, белокурый, русский – мы здоровались с ним, он назывался Денисом, имел воспаленные губы, растрескавшиеся по углам, дубовый цвет лица – человека, крепко пьющего, глаза глубоко посаженные, будто выложенные из толченого стекла, на руках язвы и порезы, кожа одутловатая, тронь ее – слезет кусками, он ненастоящий – на самом деле он нацепил на себя наряд человека – и вот однажды, робко и просительно, Денис подошел ко мне и спросил, поздоровавшись: «Дико извиняюсь, если сможете, денег не надо, нет, просто принесите в церковь и оставьте у женщины – она знает – вот это лекарство», – он раза три назвал его по слогам, и в аптеке я спросил у провизора: «От чего оно?» – женщина посмотрела на меня испытующе, сдвинув очки на переносицу, и ответила: «Для снятия последствий гепатита», – каких именно, я не стал спрашивать, и я отнес мазь в осетинскую церковь, так мы ее называли по священнику-осетину, а еще в былые времена при ней пекли чудесные осетинские пироги с яблоками и сыром, но увы – время не длится вечно – и перед ней взвивался топорный памятник детям – жертвам Бесланского штурма – и горели лампады, и круглый год лежали плюшевые игрушки, и, уже выйдя из больницы, когда мы решились пройтись по Солянке и Спасоглинищевскому, я вдруг увидела, что какая-то женщина протягивает руки к игрушке, кажется, Тигру, я дернула тебя за рукав и сказала – как можно, и, держа его поперек тела, выбивая из него попутно пыль, она вручила его своему семилетнему сыну, засеменила толстыми ногами, натянутыми джинсой, заулыбалась, сметая с лица обесцвеченные волосы – как можно! – это же сродни тому, как побираться на кладбище – но это не всё, – ребенок за пешеходным переходом посмотрел на этого Тигра и швырнул его под колеса идущих мимо машин, и мать его дернула за рукав, и начался гомон, и ты сказала: бездетность – это наказание или божье благоволение? – я пожал плечами, я думал об этом нищем, о своей доброте, которой не было, судорожно перебирал имена тех, кому помогал в жизни, пальцы одной руки, второй – и поролон разметывало по дороге – и Тигр с выпущенными внутренностями – и ты, поникшая и бледная – впервые за столько дней вышедшая из дома – и нищий, и другой нищий, и друзья, которым я не отвечал на благодарность, даже толком подарок не умел выбрать, да и тебе даря – как от сердца отрывал – и эта дурацкая мазь – может быть, единственный поступок – и четыреста рублей за огласительную беседу в храме, чтобы послушать байки о Канаде и России, даже за показ Коляски ветеринарам мне было жаль платить, и каждого распнутна грехе своем – а если этих грехов двадцать тысяч? значит, из земли будет торчать двадцать тысяч крестов… ты думаешь, от твоего тела что-нибудь останется? не накручивай себе, был бы ты добр, был бы матерью Терезой, а так ты обыкновенный человек – вот-вот, – и у перекрестка снова набухала толпа, и какой-то пропойца затягивал песню, а другой под нее отплясывал, но был еще третий, который под песню о Луне приставал с протянутой шляпой в руке к прохожим – обыкновенный! но я так хотел быть необыкновенным, хотел полететь на Марс, изобрести что-то новое, писание – это твоя стезя, но, может быть, вместо стихов я хотел возвести плотину, а вместо этого я корплю на обыкновенной работе, подгоняю друг к другу обыкновенные числа, которые разрастаются в отчеты, которые никто не читает все равно, а даже если бы читал, то не понял бы в них ничего, и я сам иногда не понимаю, зачем я это делаю! а быть добрым – это такой человечный способ быть необыкновенным, значит, ты совсем никому не сделал добро и теперь думаешь, что карма столь твердолоба? и дурное семя лучше уничтожить в зародыше? и, быть может, то, что произошло с ним, – глаза в асфальт – наказание за твою обыкновенность? – тише-тише, кот на крыше – и красные губы пожирают черный экран, зовут в него и говорят: здесь так хорошо, здесь нет никаких забот, ты так любил ее, что достоин всего самого лучшего – но это неправда! – ой ли? – это неправда! – и тот зимний физик, и размет его смешной шапки, и внутренности медведя на обочине, не купить ли нам розу? – и азербайджанец, который спаивает Дениса и множит пропойц – и огромная синагога, ошибившаяся местом, почему не мечеть? – почему киргизы, узбеки, аварцы, таджики, даргинцы, чеченцы, черкесы, лезгины вынуждены ездить на край света ради того, чтобы помолиться, а здесь собираются скучные особы в ермолках, вяло ворочают своими сальными языками – Лев Христофорович, изволите ли семгу! – конечно, Марк Анатольевич, по тысяче двести – славен Аллах – и мы все рабы его – нет уж, если на то пошло, то виноваты мы оба – и нам обоим отвечать, – и Страшный суд был захлопнут на двести двадцать восьмой странице в книге об итальянских фресках – самой большой в нашей библиотеке – не по числу страниц, а по размерам, ее трудно на весу было вставить в картонный подкнижник даже мне – и во время медового месяца в Риме мы решили поехать в Тиволи, и я, хотя был в Италии третий раз, и ты – хотя была во второй – забыли прокомпостировать купленные на вокзале билеты, стелились поля за окном, зачинался виноград и олива, городки разбегались в долины, как благообразные черти, которых пытаешь святой водой, грузовики едва тащились, солнце стояло высоко над головой, я держал перед собой пухлый томик «Войны и мира», которую перечитывал во второй раз, ты смахивала с планшета – не то что кровяное озеро и огромные лисы-грибы, но вдруг в наш вагон зашел улыбчивый контролер, наткнулся на громких китаянок, что-то им любезно сказал, они протянули ему деньги, и он рассмеялся в ответ, а я по глупости говорила – Европа, Европа! – здесь всё по-другому, с отеческой улыбкой он подошел к нам – посеребренные волосы, тщедушность щек спорит с небритостью, нос клювом, и мы протягиваем ему билеты, и солнце играет на шитье его рукавов – и так благостно в душе, а в книге дыбятся кони и проле-тают ядра, здесь все по-иному, и он протягивает наши билеты обратно и, не меняя улыбки, говорит: 100 евро! – простите? – вы не прокомпостировали билеты – но ведь они стоят по полтора евро! – увы – что, увы, гнида? – говорю по-русски – он отвечает по-английски: It’s the law of the Italian republic – мне начхать на Италию с ее идиотскими законами – улыбка сползает с его лица – и солнце колеблется с вышины – если вы откажетесь платить, я позову полицию, в разговор вступаешь ты и говоришь ему: может быть, договоримся по-другому? – по-другому нельзя – говорит он, осклабясь, китайские девушки с радостью мне заплатили, заплатите и вы, иначе в Тиволи через две остановки я позову полицию – иди ты! – зови кого угодно! – значит, полиция? – валяй-валяй! – ты смотришь на меня с ужасом, он, сохраняя свое апеннинское достоинство, пожимает плечами и говорит – карабинеры – да хоть легионеры – и, попутно проверяя билеты, уходит из вагона в соседний – поезд подбирается к полустанку – что ты делаешь? ты хочешь, чтобы нас выдворили из страны? – и тогда он берет меня за руку и властно говорит: «Собирайся!» – и если бы он всегда был таким властным и решительным, а так вместо доброты в нем смесь нерешительности и попустительства – планшет в рюкзак, в твоем – бутылка ламбруско и много-дневное печенье, и мы вскакиваем с места и бежим за контролером – и я не понимаю, что ты хочешь сделать, неужели скинуть его с поезда? – и мы бросаемся к дверям в тамбуре – заперто! – что ты делаешь? что? – вскакиваем вслед за ним в другой вагон – отталкиваем его в сторону и, открыв двери, спрыгнув первым, ты подаешь мне руку и говоришь: «Скорее!» – оказывается, поезд остановился, контролер вскидывает свою опешившую голову из вагона, мы перескакиваем через ограждения перрона – перед изумленными лицами итальянских рабочих, что выкопали трубы, – на лету прочитываем название полустанка, которое тут же забываем, – и поезд, от нечего делать, отбывает в сторону Тиволи, ты говоришь: «Отлично!» – но что отлично-то, – теперь мы знаем, в каком направлении идти, и, может быть, автобусы, или попутка, и, оказавшись, в нежилой части городка, мы поднимаемся по дороге – навстречу нам идет велосипедист – и я спрашиваю его, где Тиволи, он оказывается англичанином и неопределенно – так и высветилось их любимое слово – vague – в глазах, как семафор, машет в сторону давно ушедшего поезда, и сотовый говорит, что до Тиволи пять километров пути по серпантину, и мимо следующие автомобили не останавливаются, и ты говоришь: «Ну и ладно – дойдем так!» – и твоя бесшабашность, и огороженные виноградники с обеих сторон вертлявой дороги и открывшийся вид на долину захватывают меня – и я вдруг понимаю: не эта красота меня одолела, а то, что все произошедшее выбивалось из нашего плана, у тебя все было рассчитано до минут – здесь такая-то галерея и церковь, а теперь все оборвалось – и ты не растерялся – вот за что я тогда тебя полюбила в нашем дворе на Сретенке, ты откупориваешь бутылку вина – хочешь? – и снимаешь меня на телефон! – горизонт слегка завален – и впереди нас ждет акведук и огромный водопад с проплешинами в самом Тиволи, который мы бы не увидели, если бы шли к виллам с вокзала, – и я счастлива, потому что худшее, что можно представить, – это твое желание чувствовать рамки – под локтями, под ладонями – и как славно, что сегодня у нас с тобой случилось это происшествие и ты не будешь с умным видом зачитывать годы возведения из путеводителя, на что следует обратить внимание в левом трансепте, на что – в правом, и мы просто идем с тобой мимо виноградников – и местами попадается знакомая растительность – не борщевик, но ивы или каштаны – и цветы, похожие на наши колокольчики, – и солнце над головой – и солнце в груди – и пускай этот день продлится вечно – спасибо тебе за него, дорогой, спасибо большое, хотя почти всегда ты поступаешь так предсказуемо, что мне уютно с тобой, но от этого уюта и довольства – страшно.
