В комнате повисло молчание. Мать его нарушила:
– Папаша твой объявился. Нашёл время. Хочет визит нанести.
Кто-то отцу рассказал обо мне… Вины матери в этом наверняка нет. Она сама расстроена. Говорит, глядя в пространство:
– Явился не запылился! Где он раньше был? Сын его не интересовал столько лет! И что, сейчас позлорадничать хочет? Вот чего он хочет, скажи ты мне? О чём думает? Что его тут будут хлебом-солью встречать? Вот было бы у меня ружьё, я бы его солью встретила бы! Прямо в задницу бы пачку соли всадила!
– Ма, ну ты и садюга! – не выдержал я.
– А мне что, целоваться с ним?
Я посмотрел на мать, она – на меня. И мы стали с ней хохотать.
– Будут ему примочки к заднице ставить, – сквозь смех проскакивали слова матери. – Пусть помучится…
Отец… Мой отец – для меня – в общем, не закрытая тема. Сколько себя помню, я пытаюсь эту тему закрыть. Я стараюсь её не вспоминать, а если она вспоминается – гнать её куда подальше. Но она, эта тема, как назойливая муха, норовит влететь в окно, если я гоню её через дверь.
Я с детства старался закрывать для себя все сопутствующие вопросы: «Ах, мальчику нужно мужское воспитание! Ему нужна крепкая мужская рука! Мальчику нужен отец! Ах, на рыбалку! Ах, в зоопарк! Ах, автомобиль чинить! Ах, ах, ах!»
Всё это – сопли. Всё это – такая форма, или формула, существования.
Ну а если у человека чего-то нет?
Вот нет у человека личного самолёта. Ну и что? Наверно, хорошо, когда у человека есть личный самолёт. Но самолёт тащит за собой массу проблем: ремонт, техпроверки, заправка, надёжный пилот, зарплата надёжного пилота и надёжной стюардессы, а то и двух-трёх… Да мало ли какие проблемы у человека, который имеет личный самолёт!
Вот точно так же и папаша. Есть папаша – хорошо. Нет папаши – нет проблем.
Ладно, пусть не так. Нельзя смешивать предмет, даже очень престижный, и живого человека. Но если нет человека?
Если нет человека, жизнь не останавливается.
Вот умер бы я. Что, для моих одноклассников изменилось бы хоть что-нибудь? Пожалуй, единственный человек, для которого бы что-то изменилось, причём в плохую сторону, была бы моя мама.
Эх, папаня, папочка, папуля! Сначала ты предпочёл матери другую женщину. Вместе с моей матерью забил и на меня. Потом ты забил на ту женщину и её дочь. (У меня есть младшая сестра по отцу. Я видел её два раза, причём один раз – случайно.)
Я не знаю, на кого и на что ты ещё забил, так как общался с тобой последний раз года четыре назад. Ты приходил к нам и разговаривал с матерью на повышенных тонах. А я сидел в своей комнате, заткнув уши наушниками, и гонял тяжёлый рок.
Потом папашка заглянул ко мне и спросил:
– Это… как дела в школе?
– Нормально, – ответил я.
На этом общение закончилось.
Твоё «материальное участие», то есть алименты, иногда было столь мизерным, что хватало «на два раза в магазин сходить», по выражению моей мамы. А когда мне исполнится восемнадцать, ты вообще станешь полностью свободным от меня. Я же не поступил в институт…
Ну да ладно.
Скажу честно: я не знаю точно, как называется то, что я к тебе чувствовал все детские годы. Но последние два года… Боюсь, но это можно назвать одним словом.
Ненависть.
Да, так.
Я вздрагивал при упоминании о тебе, потому что в моём сердце не осталось ничего, кроме ненависти.
Я не хочу тебя видеть. Нет.
Но, помимо того, как я сживаюсь с моим новым положением, я чувствую, что моя кожа становится толще и толще.
Конечно, она ещё не как у слона. Она – как у слоника-подростка. Ещё ранимая, но уже достаточно толстая, и так просто её не пронять и не пробить.
Ничего, выдержу и папашку.
Выдержу. Главное – спокойствие. Спокойствие…
Мой отец когда-то являлся совладельцем фирмы, в которой работала моя мать. Давно, в конце девяностых. Совладельцев было трое.
Фирма развалилась.
Совладельцы переругались друг с другом. «Хорошо, что не перестрелялись», как говорит мать. Один из совладельцев сел. Дальше его следы теряются. Другой оправился от удара и стал продолжать дело. Успешно.
После некоторых метаний мать пришла к нему в фирму. Её приняли, и она служила там верой и правдой.
А вот отец несколько лет болтался, ища себе применения. Хватался за одно дело, потом за другое. Пил. Как раз когда я родился и начал ходить пешком под стол, метания отца достигли апогея. Я этого не помню, конечно. И тут… Тут вдруг встретил он…
В общем, я не знаю, встретил ли случайно или специально искал, но быстро, очень быстро развёлся с матерью и бросил меня. Нас.
Потом быстро, очень быстро женился на дочери богатого папаши. Надо полагать, что по большой любви.
По большой, чистой и светлой любви. А что? Может, и так. Я ведь всё это знаю только по рассказам матери. А матери может быть обидно. Вот она и называет новую, большую и светлую отцовскую любовь «женитьбой по расчёту».
Хорошо ещё, если «по расчёту». А то и по-простому: «продался, кобель».
Но и вторая любовь у отца не сложилось. Лет через пять мой отец развёлся со своей новой женой, оставив ей на память дочку.
Где и как он жил и живёт в последнее время, мы с матерью не знали. Судя по бывшим алиментам, не очень кучеряво.
