Мы с матерью живём вдвоём четырнадцать лет из моих семнадцати. И что я должен испытывать, узнав о предстоящем визите этого человека?
Остаётся только спросить:
– Когда он придёт?
– Завтра вечером. И что, мне чаем его поить? За тортом бежать? У меня не то что слов – мыслей на него не хватает!
Да, матери тоже не позавидуешь. Мать присела на стул рядом с моей кроватью. Руки её опустились на колени. Мне вдруг стало так жалко её, что аж комок подкатил к горлу.
– Нет, мама. Не надо за тортом бежать. Не переживай. Не думай. Как будет, так будет. Если надо, я сам его пошлю. Покатится… колбаской.
– По Малой Спасской. Да, сынок. Ничего, переживём…
– Переживём.
Мать вздохнула и ушла к себе. У меня остался часок гимнастики. Перед сном я не рвал себе мышцы и душу, а делал только такие упражнения, от которых не испытывал ни боли, ни спастики. Под гимнастику я включил себе Timbaland.
Музыка чёрного рэпера как нельзя лучше подходила к моему настроению. Это тоже здо́рово – когда ты не понимаешь ни одного слова и в то же время понимаешь всё, потому что сам вкладываешь свой смысл в незнакомые слова.
Я пел свои слова под рэповскую музыку. Я пел долго, всё то время, пока занимался. Я разошёлся, и вот уже мне больно, но я не останавливаюсь. Я не пытаюсь запомнить стихи – они просто выливаются из меня. Откуда-то берутся эти строчки, складываются в мотив, в рифмы.
Откуда-то появляются такие слова, которые я никогда не произносил в обычной жизни, а просто где-то слышал и читал.
Слова сами требуют продолжения и тормозят, когда кончается выдох…
Всё!
Гимнастика окончена.
Я полежал немного, откинув голову на подушки. Потом напрягся ещё раз и всё-таки сумел взять ноут с тумбочки.
Аллилуйя! Я это сделал!
Но пока я отдыхал и тянулся за ноутом, я растерял слова последнего куплета своего третьего стиха. Сумел сложить кое-как два четверостишия. Их и записал.
«Зачем мне то, что мне на фиг надо?»
Вопрос интересный.
Наверно, и ответ ничего…
Кажется, скоро я начну думать стихами. Я не могу их остановить. Ну что ж…
К нам с матерью пришёл старый, старый, старый человек. Что вижу, о том пою.
Старый, седой…
Ну, блин! Не отмывается.
Правда, нельзя сказать, что мужик похож на какого-то бомжа или на полностью опустившуюся личность. Нет, на нём нормальные брюки, свитер, из-под которого виден чистый воротник рубахи.
Правда, руки в чём-то измазаны, вроде краски, и пахнет он не туалетной водой, а какой-то химией.
Он снял обувь, и носки у него не драные. Это уже показатель.
Но волосы почти полностью седые, и седая, не очень ровно подстриженная бородка. Лицо в морщинах. Где ты, старый, шлялся?.. Это – мой отец.
Он старше матери лет на восемь, а кажется, что на пятнадцать. Или я просто мало общался с пожилыми мужчинами?
Правильно! С мужчинами я вообще мало общался. Не считать же общением выслушивание сентенций нашего синеносого «трудовика». Или бодрые (иногда матерные) покрикивания тренеров: сначала – по прыжкам в воду, потом, когда я вырос, – по баскетболу.
И вот он сидит передо мной. Папуля…
Честно говоря, я вглядываюсь в его лицо, пытаясь отыскать в нём свои черты. Не нахожу. Удивительно, если бы нашёл.
Вот он сидит рядом с моей кроватью, на том стуле, где обычно сидит мать. Мать стоит поодаль.
– Как же ты так, сынок, а?
Голос хриплый. Он, типа, мне сочувствует.
Сейчас я должен расчувствоваться и расплакаться в ответ. Но в моей голове звучит:
– Откуда ты узнал, что с Олегом случилось? – спрашивает мать.
– Сказала твоя подружка, Лида. Меня встретила.
– Давно?
– Пару месяцев.
– И ты всё шёл?
– Я не мог. Олежка… ты как?
– Нормально. Всё, что надо, тебе мать расскажет.
