Я подъезжаю к кухне. А там – порожек. И на лоджию я выехать не могу из-за порога. Если кухонный порог ещё можно перескочить, то на лоджию – невозможно, слишком высоко.
Очень жаль. На лоджии у нас тёплые полы, можно смотреть в окно даже зимой.
– Завтра же приглашу кого-нибудь, чтоб убрать порог, – обещает мать. – Тогда ты сможешь выезжать. И на кухне порог уберём. Чтобы ты мог, например, разогреть себе еду в моё отсутствие. Или залезть в холодильник. У нас теперь с тобой денежки есть. Ну что? Ура?
– Ура, – соглашаюсь я. – Начинаю расширять горизонты существования.
– Расширяй, сынок.
Расширяю…
Почему-то кричать и прыгать от радости мне не хочется. Я понимаю – мать ждёт благодарности. И выражения восторга. Но мои силы куда-то улетучились. Наверно, передвигаясь по комнатам, я просто вспомнил про ноги.
Про то, что когда-то у меня были ноги.
Ну, ничего. Я адаптируюсь. Выдержу. Надо же – инвалид на коляске. Привет тебе, привет!
– Ма, спасибо. Ты всё-таки её купила.
Ну хоть как-то смог сказать…
– На здоровье. К весне что-то подобное приобретём для улицы, – отвечает мать.
– Ты думаешь, я смогу выехать на улицу на коляске?
Дело – не в колёсах. Одно дело – быть инвалидом на коляске для себя самого, а совсем другое – для всех. Для улицы. Я молчу. Я отрабатываю разворот на 180 градусов.
Прикольно. Голова кружится.
Мать поняла.
– Не знаю, сынок. Если сможешь – будем гулять.
– М-да… Если бы у нас был совмещённый туалет и я бы мог туда заехать, я бы сел на унитаз, – неожиданно для самого себя произнёс я. – Только надо всё рассчитать по высоте и прочему.
О, мой милый друг – унитаз! Ты даже не знаешь, что кто-то скучает по тебе! Надо стих такой сочинить: «Я скучаю по унитазу. Без унитаза вся жизнь – зараза. А на унитазе – всё и сразу…»
Нет, не хочу. Не буду продолжать…
«Всё и сразу, и приведёт к экстазу!»
Нет!
Мать тронула меня за плечо:
– Олег, очнись!
– Что? А?
– Ты куда-то улетел! Не отвечаешь! Я говорю: надо хорошего мастера искать, чтоб сделать это всё быстро и с минимальной грязью. Перегородку сломать между ванной и туалетом, сделать подъезд для коляски. Может, что-то придумать, чтоб ты и помыться мог. Вот после Нового года сразу и займусь. А порожки – прямо завтра.
– Да.
Я ещё немного поездил по квартире. Всё-таки проехал и на кухню. Прыжок через порожек откликнулся болью в «поясе». Как я стал называть ту границу, с которой я ничего не чувствовал. А ведь и правда «граница» заметно сместилась вниз и плавает где-то в районе тазовых костей.
Я доехал до холодильника, открыл его. Давно забытые ощущения. Ничего, вспомню.
Я снял с полки кусок сыру. Положил его на стол, развернул.
Нож на столе.
«Давненько я не брал в руки шашек. Знаем, как вы плохо играете»[6]. Люблю классику. Например, Николая Васильевича Гоголя. Никому в классе я не говорил о том, что прочёл «Мёртвые души». Почти не пропуская. Не перелистывая страниц с длинными описаниями. Ну, почти.
– Ма, отвернись.
Ага, катетер ставить – ничего, а тут – застеснялся. Мать повернула лицо вбок, но из кухни не вышла.
Я взял нож и отрезал сыр. Коряво, толсто. Но отрезал. Впервые за полгода я резал сыр.
– Можешь поворачиваться.
Я жевал. Вкусно… Люблю сыр. Мать приучила. Она тоже любит. Не экономит на сыре, покупает хороший, дорогой.
– Прорвёмся, сынок, – приложив руку к горлу, произнесла мать.
– Прорвёмся, – ответил я, жуя сыр. – Прорвёмся, куда денемся.
Это я записал в ноут, уже лёжа в кровати. А про унитаз записывать не стал.
В воскресенье мать вернулась из церкви в полдень со своей «благотворительной» Еленой Никодимовной.
Елена Никодимовна оказалась строгой пожилой женщиной с решительно-умилительным выражением лица.
Она сразу же уселась рядом с кроватью и приступила:
– Дорогой Олег, мы все знаем, что с тобой случилась беда. И очень многие люди захотели помочь тебе и твоей маме. Денежки собирали, кто сколько может, чтобы этот тренажёр скорее позволил тебе встать на ноги. Мама купит его тебе и установит как надо.
– Спасибо, – вежливо ответил я.
– У нас на приходе люди небогатые, но все откликнулись на чужую беду.
– Спасибо, – повторил я. Вежливо.
«Чужая беда» резанула слух.
Елена Крокодиловна чем-то меня неуловимо раздражала. Что-то в ней такое… Фальшивое. То ли командирский тон, то ли слишком правильные слова.
На моё «спасибо» Елена Крокодиловна кивала в ответ, но с видом отставной королевы. Или просто – свысока.
– На здоровье, Олег. На здоровье! Мы все молимся за тебя.
Ах, ну да! «Спасибо» – это слишком просто! Ведь обо мне «молятся»!
