После пережитого удивления он на какое-то время отключился от пояснений главного врача, который, вооружившись указкой, обводил контуры боеприпаса на снимках, что-то говоря присутствующим. Молодой человек начал клевать носом, глаза закрывались сами собой – сказались накопившаяся за последние дни усталость и хронический недосып.
– Операция назначена на завтра. Учитывая сложность и опасность её проведения – ведь боеприпас может взорваться в любую минуту, – оперировать буду я сам. Но мне нужен ассистент из числа опытных хирургов. Доброволец! – полковник произнёс последнее слово с нажимом и почти по буквам.
Лишь когда до него дошла суть происходящего, Борис, вздрогнув, пробудился окончательно. Ошалело после сна обведя взглядом аудиторию, он неожиданно для себя обнаружил своих коллег молча сидящими на своих местах. Некоторые из них прятали глаза, глядя себе под ноги.
Повисла напряжённая тишина.
– Я готов ассистировать! – Борис одиноко стоял посреди притихшего зала, и на него глядели десятки удивлённых глаз.
– Благодарю вас, Добров! – с ноткой уважения в голосе произнёс полковник. – Прошу вас и моих заместителей остаться после совещания. Все остальные – свободны!
Было решено провести операцию, допустив на неё сапёров. Кроме того, всех «девчонок» (советских медсестёр) приказом Славина заменили на русскоговорящий вьетнамский персонал.
– Не хватало ещё девчонок угробить! – пояснил свою позицию полковник.
Операция длилась уже несколько часов. Славин решительно орудовал у стола, а Борька ассистировал ему, стараясь не снижать темпа. Пот градом катился с их лбов, и вьетнамцы едва успевали обслуживать советских врачей. Наконец грудная клетка и ткани, скрывавшие бомбу, были открыты. Наступал критический момент.
– Видишь её? – тихо спросил Славин, обращаясь к Борису после небольшой паузы.
– Вижу.
– Ну, приготовься, парень, я потащил!
Во Вьетнам с кратким двухнедельным визитом прибыл главный хирург Советской армии генерал-полковник А. А. Вишневский с целью ознакомления с условиями службы и быта советских военных специалистов.
Встречаясь с медиками в госпитале советско-вьетнамской дружбы в Ханое, он попросил подняться Бориса:
– Скажите, а полковник Добров Пётр Митрофанович вам не родственник?
– Это мой отец.
– Как вас зовут?
– Борис Петрович.
– Борька?!.. – Генерал встал и, пройдя через изумлённый зал, вплотную приблизился к молодому человеку. – Твой отец был моим другом и мог бы сейчас тобою гордиться! Я буду ходатайствовать о твоём награждении!
Апрель в Москве выдался настолько тёплым, что казалось, будто уже конец мая. Лужи в центре города давно исчезли, а уж о снеге и подавно говорить не приходилось! Птицы отчаянным щебетаньем встречали весну. И только мелкая робкая листва на деревьях напоминала о том, что пробуждение природы лишь только началось.
Майор Добров торопился на Ленинградский проспект. Здесь от аэровокзала ровно в 17:00 отправлялся автобусный экспресс до аэропорта Быково. Всего лишь час лёта и ещё полчаса на машине по Липецку – и он снова увидит её глаза и вдохнёт запах её волос!
Ещё утром его вызвали в кабинет первого заместителя начальника Генерального штаба. В приёмной у генерала толпились люди в штатском, и Борька понял, что это военные специалисты, прибывшие из разных стран после завершения загранкомандировок.
Минут через пятнадцать ожидания их всех пригласили в просторный кабинет с четырьмя большими окнами и выстроили шеренгой вдоль стен. Приказ министра обороны зачитали в полной тишине. Формулировка в документе звучала кратко: «За образцовое выполнение задач командировки». После зачитки приказа всем присутствующим вручили государственные награды. Борису – орден Красной Звезды. А ещё его переводили к новому месту службы – в Москву. Госпиталь, в котором предстояло трудиться Борису, находился где-то в Сокольниках. Но впереди у парня был целый месяц отпуска! И он мчался в Липецк к своей глазастой девчонке на крыльях любви!
Поднявшись по лестнице к знакомой двери, Добров, едва отдышавшись, нажал на кнопку звонка. За дверью послышались торопливые шаги, и в следующий момент она распахнулась. На пороге стояла Оля.
– Здравствуй, я вернулся!
В следующий момент он уже крепко сжимал в объятиях девушку, а в коридоре, глядя на них, тихо плакала Олина мама, Клавдия Николаевна. Плакала от радости за детей.
Ранним июньским утром 1992 года перед дверью квартиры на третьем этаже в Липецке остановилась супружеская пара: высокий седовласый мужчина лет пятидесяти пяти – пятидесяти семи и красивая стройная синеглазая женщина лет на десять моложе своего мужа. В руках мужчина держал чемодан и дорожную сумку. Поставив багаж на пол, Добров пошарил в карманах и извлёк ключ. Весело подморгнув жене, Борис Петрович вставил ключ в замочную скважину, и в следующий момент дверь тихо распахнулась, впуская их внутрь.
Пару встретила тихая мгла. Пахло пылью и нафталином. Щёлкнул выключатель, и мягкий свет разлился в прихожей.
– Входи, родная! – сказал Борис Петрович, обращаясь к жене.
