При храме имелось старое сельское кладбище. Сюда, к могиле деда, после литургии бабушка Устя приходила каждое воскресенье. С выцветшей фотографии на железном кресте на Егора глядел молодой мужчина – его дед Григорий, которого расстреляли немцы за отказ сотрудничать с ними ещё в 1941 году. Дед всю свою недолгую жизнь проработал в родном селе в железнодорожном депо, был (по рассказам бабушки) человеком справедливым и добрым.
Кладбище делило на две части огромное распятие Спасителя, с фигурой в человеческий рост. Распятие было покрыто золотой краской и светилось в ночи. Однажды Егор на спор с мальчишками из соседней деревни поклялся пройти по кладбищу ночью. Ребята постарше следили за его «подвигом», находясь на трамвайной остановке, метрах в тридцати от кладбищенской ограды. К ним он и должен был выйти в конце пути. Егор продвигался среди могил в кромешной тьме, пока вдруг не вышел к горевшему в ночи распятию. От страха он чуть не закричал, его ноги подкосились, и он помчался что было духу к выходу. Пари он выиграл, но про себя решил – впредь никогда больше глупых споров не затевать.
От нечего делать Егорка разглядывал лики святых, взиравшие на него, как ему казалось, с укором.
– Бабушка, а почему они такие сердитые?
– Ты себя плохо ведёшь, вот они и сердятся. А будешь послушным – и они подобреют!
– А как подобреют?
– А вот увидишь! Тихо, Егорка, разговаривать в храме нельзя! Ты лучше молись!
– А как?
– «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного!»
– А я грешный?
– Конечно, грешный!
– А почему?
– Молчи, Егорушка! Я тебе дома всё объясню.
У бабушки Усти был огород, который она содержала в образцовом порядке. Здесь она пропадала днями, пропалывая грядки, удаляя сорняки и поливая растения. А ещё сад, где росли старые яблони, груши и сливы. У Егора в саду имелось любимое дерево – старая антоновка, где на хитросплетении трёх толстых веток им был устроен наблюдательный пункт. Отсюда он следил за дорогой и дразнил соседского пса, собаку чёрную и кудлатую, неизвестной породы, днями сидевшую на цепи. Пёс достаточно равнодушно относился к Егору и его кривляньям и возбуждался лишь тогда, когда пацан перелезал с дерева на покрытую рубероидом чёрную крышу соседского сарая. Егор смастерил длинную палку с гвоздём на конце. Ею он накалывал приглянувшееся яблоко на дереве соседнего участка и тащил к себе, ничуть не обращая внимания на шумные протесты четвероногого сторожа. Правда, если хозяин собаки находился дома и выходил на крыльцо, привлечённый её лаем, Егор спрыгивал с сарая на дерево и кубарем скатывался вниз, улепётывая по всем правилам срочного отступления.
– И зачем тебе соседские яблоки? – удивлялась бабушка. – Ведь в нашем саду их хоть отбавляй! Вот погоди, надерёт тебе уши Петрович, когда поймает!
– Не поймает! Я знаешь как бегаю?! Бегу, а в ушах ветер дует!
– Вот дурачок! – усмехалась бабушка и качала головой.
Устинья любила мальчика. Он напоминал ей своих сорванцов и недолгие, но счастливые молодые годы. Теперь её сыновьям было далеко за сорок. Оба пошли на фронт в первые дни войны. Устинья провожала их с мужем с сухими глазами. И только когда эшелон с воинами тронулся с места и заиграл прощальный марш, махнула ребятам рукой, а потом отвернулась, чтобы никто не видел её слёз.
Старший сын Иван вернулся домой в сорок третьем после тяжёлого ранения, офицер, весь в орденах и медалях. По ночам он скрежетал зубами, вскрикивал и просыпался. Поднявшись, ходил по хате, скрипя сапогами, подолгу курил в сенях.
Устинья не могла заснуть, лёжа в кровати в своей комнате, молилась Заступнице Божьей Матери и глотала слёзы.
А на младшего Фёдора сначала пришла похоронка, и больше года она боролась с отчаянием, не желая верить в утрату, пока наконец в самом начале сорок пятого не отозвался он сам. Письмо более полугода шло с Дальнего Востока, где он служил в спецчастях – после нескольких месяцев, проведённых в сибирских госпиталях.
Но всё прошло: война, голод. Наступили мирные дни. Родились внуки. В космос полетел Юрий Гагарин. Оба сына жили рядом с ней в областном городе, в тридцати километрах от села. Они и их семьи были дружны, часто приезжали к ней погостить. Мужчины ходили на рыбалку, а их жёны оставались с ней, помогали по хозяйству и в огороде, накрывали на стол в ожидании рыболовов.
– Воскресе из мёртвых, Христос истинный Бог наш!.. – служба заканчивалась, и батюшка, человек статный с густой, чёрной с проседью бородой, вышел из алтаря с крестом. Немногочисленные прихожанки (а это были в основном пожилые женщины в белых платочках) потянулись к настоятелю целовать крест.
– Иди целуй крест Господень, Егорка! – велела бабушка.
И мальчик послушно приложился к кресту.
– Егорка, а ты русский? – спросил его староста, второй, кроме батюшки, мужчина в церкви. Он стоял с большой миской, которую держал в единственной руке (другую он потерял на фронте) и раздавал прихожанкам, отходившим от креста, лежавшие в ней просфоры.
– Конечно, русский! – бодро ответил ему мальчик, засовывая в рот кусочек хлеба.
