– Боже мой, сколько же лет мы не приезжали сюда?! – Ольга Александровна вошла в пустую гостиную. Повсюду – на мебели, зеркалах и фотографиях под стеклом, смотрящих на неё со стен, – лежал толстый слой пыли.
Полковник медслужбы профессор Добров вышел в запас, и чета разменяла трёхкомнатную квартиру в добротном сталинском доме в районе Плющихи на две поменьше, оставив их своим взрослым уже детям: дочери Анастасии и сыну Петру. А сами вернулись в Липецк.
Их дочь вышла замуж, окончив факультет журналистики Московского госуниверситета, и теперь работала в одном известном столичном агентстве новостей. А вот сын пошёл по стопам отца и деда: поступил в медицинский и готовился, как и они, стать хирургом.
– Ну, вот мы и дома, дорогая! – Борис Петрович обнял жену за плечи.
Ольга Александровна взглянула на мужа. В её глубоких синих глазах застыла грусть.
– По какому поводу грустим? – с некоторой бравадой в голосе, прекрасно понимая состояние жены, поинтересовался Добров.
– Мы встречались с тобой в этой квартире такими молодыми!
– А сейчас мы какие?
– Да ну тебя, Борька, пусти! – улыбнулась жена, отмахиваясь от мужа, как от большого медведя. – Найди-ка мне лучше ведро и тряпку в этом доме!
– Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа!
Через месяц Борис Петрович уже работал в госпитале, которым когда-то руководил его отец. Здесь оставались люди из числа старейших медицинских работников, которые помнили ещё Петра Митрофановича. Их встреча с сыном старого доктора, также известным хирургом и профессором, была незабываемо тёплой.
Дом, в который вернулась чета Добровых, быстро облетела молва, и потянулись к Борису Петровичу люди – кто с какой жалобой на здоровье.
Добров не отказывал никому, никогда не брал за консультации и лечение денег. Идя же к очередному пациенту, захватывал с собой старый отцовский саквояж со всем необходимым. И люди с уважением говорили, глядя ему вслед:
– Скорая помощь пошла!
– Егорка, прекрати бегать по храму! – рассердилась бабушка Устя. – Что у тебя, юла в попе? Вот батюшка увидит и выгонит нас!
Егорке очень хотелось на улицу, где ждал его босоногий приятель Васька, с которым они шалили от восхода солнца до самого темна, пока их не загоняли домой кушать и спать. Но бабушку он слушался, потому что любил. Ему очень нравились её пироги, которые выпекались в настоящей русской печи. Егорка даже помогал их лепить и выкладывать на противень. По дому разлетался чудный, ни с чем не сравнимый запах печёного хлеба. Готовые румяные пирожки вынимались из печки и ссыпались в большой эмалированный таз, а их место в печи занимала новая партия. Потом заваривался чай – и начинался пир!
Бабушка всегда пила чай с блюдца и вприкуску с колотым сахаром. У неё имелась большая кружка грамм на пятьсот, которую она всегда опорожняла полностью. В такие минуты пожилая женщина блаженствовала, всецело отдаваясь спокойному чаепитию. А Егорка любил наблюдать за ней. Ему казалось, что умиротворённое лицо бабушки становилось моложе и раскрывалась какая-то тайна. Тайна её жизни.
Егорка рос созерцателем и многое замечал, по-своему анализируя происходившее.
– Бабушка, а ты любила? – огорошил её однажды своим вопросом пацан. Ему показалось, что бабушка Устя поглядела на него как-то совсем по-новому.
– Знай, что человек стареет, а чувства – никогда! – ответила она ему серьёзно.
Егор не ожидал такого ответа. Он ничего не понял, но переспрашивать не стал, опасаясь, как ему показалось тогда, обидеть бабушку. Много позже, будучи уже совсем взрослым, женатым человеком, он не раз вспоминал то давнее бабушкино откровение.
На печке был устроен лежак, куда стелилась перина и где озорник забывался безмятежным детским сном, набегавшись за день.
Егора отправили в село на лето, на свежий воздух после окончания третьего класса городской средней школы. Сюда он приезжал уже второй раз и потому давно обзавёлся друзьями-приятелями, встречи с которыми ждал с нетерпением. Его родители, городские служащие, работали день и ночь и, являясь членами партии, по понятным причинам церковь не посещали. Однако и в хулительные рассуждения о Боге не пускались. В их семье о православии говорить было просто не принято, хотя все, включая Егора, были людьми крещёными.
А вот бабушка, напротив, была очень набожной. В красном углу её хаты висела икона Спасителя, перед которой день и ночь уютным огоньком светилась резная лампадка. Утром и вечером бабушка подолгу стояла у иконы, шевеля губами, кланялась и крестилась. А каждое воскресное утро она брала за руку внука, и они шли пешком в церковь на другой конец села на литургию, которая начиналась ровно в девять утра.
В храме молящихся было немного. Молодых не было совсем. В основном люди пожилого возраста. И потому Егорка томился в ожидании конца службы.
