Маргарет лежит на кровати и наблюдает в окно за белой цаплей, летящей над спиралевидными ветвями песчаных пальм на фоне лазурного неба Флориды. Это зрелище заставило ее улыбнуться впервые за много недель после похорон сына.
Ей удалось уговорить Джона отправиться в Миннеаполис на траурную церемонию. Он не захотел, чтобы Тома перевезли сюда. Пришлось сказать Шэрон, что умерла их давняя знакомая. На церемонии присутствовал Ричард. Джон оставался бесстрастным, как будто в землю опускали чужого человека. Холодность мужа ранила чувства Маргарет. Ричард предложил ей свой носовой платок, чтобы вытереть слезы, подставил руку, чтобы поддержать, протянул фотографию, надеясь утешить. Несмотря на всю проявленную заботу, она не могла не обвинять его. Разве Ричард не обещал позаботиться о Томе?
Она знала, что упреки незаслуженны: за последние годы он много сделал для ее сына. Очень много. Гораздо больше Джона. Больше нее. Выйдя с кладбища, Ричард пригласил их пообедать, но Джон отказался. Он не хотел «пережевывать» прошлое, а на обратном пути коротко обронил: «Теперь все кончено».
«Кончено…» – повторила она вслух у себя в комнате, обожженная жестоким солнцем.
С тех пор Маргарет продолжала существовать во лжи, изображая образцовую супругу, мать, домохозяйку. Ради Шэрон ей приходилось скрывать свою печаль и выглядеть беспечной, заковав себя в броню бесчувственности. Дочь ничего не заподозрила. Они были недостаточно близки. Но в одиночестве однообразных дней Маргарет не переставала смотреть на фотографию сына. Думала о его жестоком заточении, о его медленной агонии, лишенной даже тени надежды. Ради нее. По ее вине. Печаль переполняла женщину – подлинная, без обмана. Увы, часы, когда она могла свободно предаваться самоистязанию, длились только до пяти вечера, когда из колледжа возвращалась Шэрон. Маргарет прятала снимок, вытирала слезы и надевала на лицо маску безразличия.
«Не сегодня…» – шептала она.
