— Что с нами будет?
— Мы… — о, на этот вопрос теперь не было ответа. Все слишком усложнилось, — все объясним. Вернёмся в Мели. Тебе же там нравилось?
На это Марисса неопределенно пожала плечами.
— Повидаешься с папой…
Девочка спрятала лицо в коленях на эти слова.
— Что не так? — Ллойву повернул к ней голову. — Он тебя очень любит, разве нет? И ради тебя готов на всё… — даже больше. И последние события это показывают. «Лучше бы ты была обычным ребенком, Мара». — На всё…
Чтобы он сказал, если бы Советник сотворил страшное ради него? Впрочем, так и было, но, разумеется, не для него, для Мильен и Меоке. Поступил бы он, Ллойву, так же, угрожай опасность его детям? На этот вопрос так же не было ответа.
В горле запершило и Ллойву тяжело откашлялся, почувствовав пряный вкус крови во рту. Нет, это определённо нехорошо. Попытка подняться провалилась, и вторая тоже. Он вдруг осознал, что это приключение может закончиться без него.
— О, боги, — Ллойву сжал зубы, давний шрам отозвался ноющей болью. — Всемогущие боги…
О чем молить? Ему и так было отпущено сверх срока. Нельзя сдаваться. Особенно теперь. Столько пройдено и ещё многое предстоит пройти. Он так и не побывал в далёкой Гордарии, не увидел всех красот мира. Хватит ли сил? И отпущенного времени. Вот о чем стоит просить прародителя.
С правого бока прижалась Марисса, согревая своим теплом. Ллойву против обыкновения приобнял ее рукой. Это больше, чем он мог рассчитывать. Каждый из асатров уходил в одиночестве. Прародитель принимает дар жизни, не оглядываясь ни на кого. В последний раз, когда Ллойву почти попрощался со свои даром, рядом был Дженве.
— Я буду тебя любить, — пробубнила девочка в тунику на груди.
— О, это не обязательно, — улыбка коснулась губ, — нельзя любить по обязательству или обещанию… Это превращается в муку для всех…
— Нет, нельзя, — согласилась Марисса и обняла его. Дитя… — Я буду любить тебя по-настоящему.
Происшествие наделало переполоха. На улицы выкатились множество людей, сбивающиеся в стихийные патрули. Погруженные во мрак улицы в одночасье превратились в кипящие жизнью и огнем реки. Хватали каждого, кто скрывался в тени. Среди невзрачных одежд неравнодушных горожан встречались и кольчуги наемников с петушиным крашенным алой краской пером на плече, и латы истинников с белой лилией. Перекликались патрули, лаяли собаки, гремели латы. Остаток ночи обещал быть беспокойным.
Олаф стоял по левую руку от тьярда на собранном наскоро совете. По правую стояли его йорманды, внимательно слушая горячечный бред брата. Здесь же, пока в тени, были и истинники.
Говорили о чудовищах, что выходят из темноты и о белоголовых чародеях, этих чудовищей призывавших. Тьярд уверился, что сии супостаты были посланы северными тьёрдами, дабы убить или свергнуть власть Доенвальдов. Потому скоротечно было принято решение выжечь всю северную землю, всех мятежных или недовольных вассалов: Грольссонов, Свессов, Калевала, Тийвадов, всех. Уничтожить каждого, чтобы не родилась больше зараза, дабы неповадно было строить козни. «Старг трусоват и недалек» — думалось. Успехи прадеда не дают ему покоя. Этим он только настроит против себя восток и юг. Уже и посольство истинников постучались в двери. Похоже эти фанатики решили, чья карта им ближе и все же выбрали сторону. Посоветоваться бы… Отправить послание Магистру Ису. И поговорить со Скорнем.
Выступил вперёд рыцарь в побитых во многих боях латах и с белой лилией на груди.
— Мы готовы оказать содействие, — проговорил он.
Содействие… Олаф стиснул зубы. Точно так же они говорили и ему. Проклятые крысы. Лишь бы не проболтались брату о его визите. Олаф поймал спокойный взгляд рыцаря. «Ты на крючке» говорил этот взгляд. Одно слово, и на обед у Олафа будут стальные цепи, беседовать он будет с «невинной девой», запивая свои обиды кровью.
— Собирайте людей… — просипел тьярд.
— Позволь, пошлю весть в орден, мы защитим Северную Звезду от магиков.
— Шли… — Старг тяжело откашлялся. — Найдите их. И убейте…
Потом говорили йорманды, каждый спешил выказать свою преданность и отчитывался, сколько голов может вести за собой. Но Олаф не слушал, он не сводил взгляда с задумчивого лица рыцаря Пречистой Девы. Тот невзначай поднял голову и кивнул едва заметно, что есть о чем поговорить. Хорошо. Значит, не выдаст. Сейчас. Остальное Олаф слушал вскользь, отмечая себе важное. Войска выступят через двадцать дней, город останутся охранять личная сотня тьярда и истинники пригонят своих людей. Хорошо… Хорошо…
После совета Олаф поспешил к Скорню. Опасаясь, что тот в постели он отправил вперёд себя мальчишку-шута. Потому, стукнув в створку двери прислужьего флигеля Олаф получил приглашение войти.
— Отчего ты не с-спишь, Олаф, сын Вайнона? — с долей яда спросил Скорнь, потягивая шею.
— Не пачкай имя славного тьярда своим языком, гордарец, а то я велю укоротить его, — огрызнулся Олаф.
— Не с-сердис-сь, доблестный Олаф Хитрый, я не с-со зла. Что привело тебя в с-столь ранний час?
