Он так искренен, так убедителен, что ему легко поверить. И даже извиниться за свое ужасное поведение сегодня вечером и всю следующую неделю искупать вину. Тем не менее он врал и изворачивался. Даже если у него нет романа, он что-то скрывает.
– И кто же она? И зачем ты врал, что был в Лондоне?
– Я НЕ ВРАЛ! – взревев, он отворачивается – сплошной комок отчаяния. Я смотрю ему в спину, наблюдая, как судорожно поднимаются и опускаются его плечи, пока он пытается взять себя в руки. Оглядываюсь по сторонам: не услышал ли кто-нибудь вопль Оскара и не вышел ли разобраться, в чем дело. Никого нет. Оскар поворачивается и снова смотрит на меня:
– Я не врал. Просто не рассказал тебе во всех подробностях, час за часом, как провел день. Утром я
– А кто она?
– Мы с ней работаем.
– В сообщениях ты называл ее «он».
Он разводит руками:
– Случайно ошибся.
– Как ее зовут?
– Саманта.
Действительно, в календаре Оскара указано имя – Сэм.
Я начинаю ему верить, в душу закрадывается сожаление. Тем не менее я должна быть уверена до конца.
– В какой компании она работает?
Секундная пауза:
– «Адалин Фрай Интерьер».
Я опять чувствую ложь. Словно какой-то маленький зверек юркнул мимо в темноте.
– Я разрабатываю дизайн их нового сайта. Сэм – глава их отдела маркетинга. Это была деловая встреча.
Я киваю, хотя и
– Это тот самый новый проект, от которого ты в восторге?
– Они недавно засветились в «Вог». Это важное событие. Важный клиент.
Он качает головой, испуская волны разочарования:
– Ты правда опозорила меня сегодня вечером. Опозорила нас обоих. Сколько ты выпила?
Стыд окрашивает щеки. Я выпила больше, чем следовало, больше обычного. Вино разливается во мне вместе с чувством унижения. Его версия событий, его объяснения – всё это разумно. И все же остается неприятное чувство, что Оскар откровенен не до конца.
– А чья это светлая прядь, которую я нашла у тебя в столе?
Он напрягается:
– Ты заходила в мой кабинет?
Я с трудом перевожу дух:
– Чьи это волосы?
Ярость клубится вокруг него, как пар.
– Мои.
– Твои, – недоверчиво повторяю я.
– Да. С моей первой стрижки в детстве. Мама подарила мне эту прядь на восемнадцатилетие.
Я впиваюсь в его лицо глазами, ища признаки лжи:
– Я просто… я подумала…
– О чем? Что я и моя гипотетическая любовница обменялись волосами? – Оскар закрывает глаза и сжимает переносицу, словно борясь с мигренью. – Честно говоря, Кейт, тебе не помешает записаться к психотерапевту твоей сестры.
Я чувствую вспышку боли, как будто он только что пролил кипяток мне на колени.
– Я так понимаю, ты пропустила пару стаканчиков, прежде чем ехать к маме?
Я торжественно киваю.
– Значит, машину оставила дома?
Еще один торжественный кивок.
Он вздыхает:
– Прекрасно. Значит, поезд.
А потом он поворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед. Он даже не обернулся посмотреть, иду ли я за ним. Он становится всё меньше и меньше, пока не исчезает за поворотом. Он ушел. Но я не чувствую себя одинокой. Кто-то смотрит на меня. Я оглядываюсь на дом Хелен и вижу в конце улицы фигуру во всем черном и с длинным носом – слишком длинным, чтобы быть натуральным. Чувствую, как внутри от страха всё сжимается, и озираюсь в поисках Оскара, но он скрылся из виду. Когда я снова смотрю в конец улицы, человека в маске уже нет.
Элинор вызывает брату «скорую». Ожидание мучительно, и она всхлипывает от облегчения, когда мигающие синие огни приближаются к особняку. Парамедики спрашивают, что случилось.
Они с Хитом еще давно договорились выгораживать своего вспыльчивого дядю перед социальными службами, которые могут забрать и разлучить их. Поэтому Элинор врет, что не представляет, кто напал на Хита.
После нескольких страшных одиноких часов в больнице – Элинор обгрызла себе все ногти – ей сообщают: несмотря на глубокую рану на затылке, ушиб ребер и множество царапин и порезов, с братом будет всё хорошо.
Дядя Роберт никогда раньше не набрасывался ни на кого из них с такой жестокостью. А виновата во всём Элинор. Она меряет шагами сверкающие белые коридоры, раскаяние пульсирует внутри как второе сердце. Ей ненавистны непривычные больничные запахи антисептика и хлорки. Шаги снующих туда-сюда врачей и медсестер. Скрип их подошв по ламинату. Писк медицинской аппаратуры. Элинор никак не может согреться, хотя на ней по-прежнему куртка Флинна – теперь с кровавыми пятнами на обшлагах. Она засовывает руки в карманы и нащупывает сложенный листок бумаги с номером телефона и припиской:
Она слабо улыбается сквозь слезы и отправляется на поиски телефона.
Не проходит и часа, как приезжает Флинн. Она заставляет его пообещать не спрашивать, всё ли с ней в порядке и запрещает говорить о том, что произошло: она не хочет об этом думать и не хочет врать. Она скучает по легкости ушедшего дня, который они провели на катке и в кофейне.
