Его неуверенность меня серьезно озадачила. Мысль об этом не выходила у меня из головы всю дорогу. Я не без основания спрашивал себя, стоит ли идти к человеку, который колеблется. В самом деле, — на земле есть всякие люди — и честные, и нечестные, и смелые, и трусливые, — но разве может старый член партии быть нечестным и трусливым?
Портной встретил нас с должным вниманием и никакого смущения я у него не заметил. Не заметил я его и когда передавал нелегальную литературу. Портной взял ее и сразу же спрятал.
Из маленькой прихожей он провел нас в свою рабочую комнату. Тут, кроме двухспальной кровати, стоял продолговатый дубовый стол, швейная машина, тяжелый железный утюг, несколько подушек, набитых стружками, и низкая печка с двумя конфорками, на которой в эмалированной кастрюле бешено кипела фасоль, — ее, видно, оставалось только заправить.
У портного был врожденный недуг — он был хром, и когда я видел, с каким трудом он передвигается, мне становилось грустно и как-то тягостно. Так же смотрела на него и его моложавая жена, которая то отворяла, то снова затворяла дверь комнаты, ловко подслушивая наш разговор.
Пока с нами был бай Лазо, все шло нормально: разговор был человеческим и отношения товарищескими. Хромоногий портной одобрял линию партии, соглашался с тем, что пришло время начать вооруженную борьбу, приветствовал партийное руководство за его смелые решения и высказывал сожаление, что из-за своего увечья он не может взять в руки оружия и сражаться.
— Ну, хорошо, Кольо, — сказал ему бай Лазо. — Я оставляю этого товарища на твою ответственность, береги его и чем можешь помоги. Это наш долг. Ты знаешь…
— Разумеется, разумеется, — согласился портной и пошел провожать бая Лазо.
Жена портного вышла за ними следом.
Я остался один. Приветливость, с которой портной нас встретил, позволила мне понадеяться, что завтрак все-таки состоится. Мне уже казалось, что я еще никогда не ел такой ароматной фасоли, какую готовила эта женщина, и я с нетерпением ожидал, когда она вернется и протянет мне полную миску. Аппетит у меня сейчас был на двоих.
Но вдруг в коридоре раздались резкие голоса. Жена говорила «нельзя», портной говорил «можно», она сердилась, он грозил, но в конце концов женщина взяла верх. Голос портного стих, и дверь отворилась. Хозяина будто подменили, — он был бледен, зол и молчалив. Следом за ним вошла жена — гордо, как победительница. Нисколько не смущаясь, женщина взяла с деревянной полки сковороду, сняла с плиты конфорку, поставила на огонь сковороду с куском топленого масла и начала его помешивать металлической ложкой. Комната наполнилась таким замечательным запахом, что голод, разыгравшийся после утренней прогулки, стал мучить меня еще сильнее.
— Послушай, парень, — дрожащим голосом сказал портной. — Тебе нельзя оставаться тут. Тебя заметил староста, и у меня могут быть неприятности.
Я был уже подготовлен к этому разговору и только молча смотрел на него.
— Ты должен покинуть мой дом, не то будет худо…
— А что худого может быть?
— А то, что придет староста и тебя арестует, — уже совсем дрожащим голосом ответил портной.
Я поразился такой быстрой перемене в человеке, который всего лишь пятнадцать минут назад был совсем другим. Стало ясно, что в этом доме поет не петух, и что портной, словно кукла, пляшет под женину дудку.
Если бы мне нужно было остаться здесь во что бы то ни стало, я нашел бы способ воздействовать на них — достаточно было бы вытащить пистолет, и они сразу же прикусили бы язык, но какая мне была от этого польза? Я встал и направился к двери. Фасоль продолжала вариться, приправа запахла еще вкуснее, затянутая аппетитной красноватой пенкой, но мне уже было не до фасоли и не до приправы, я торопился поскорее уйти от этих трусов, которые, на мой взгляд, были вдобавок просто бесчеловечны.
Закрывая входную дверь, я заметил, что портной пошел следом за мной. И тут я почувствовал, что должен сказать ему несколько слов, таких слов, какие говорят человеку, считающему себя членом партии.
Он пробормотал что-то, захлопнул за мной дверь и запер ее изнутри. Мне стало горько, но делать было нечего — такой уж мы себе выбрали путь.
Прошел почти год после этого случая. Товарищи из Вискяра резко осудили портного. Их критика и перемена в обстановке помогли ему превозмочь свой страх перед женой, и он сам сознательно открыл дверь своего дома для партийных дел. Теперь уже не один человек, а десятки людей приходили к нему, проводили собрания, в которых участвовал и он сам. Портной стал достойным человеком.
После того как меня так выставили из Вискяра, я отправился в село Расник. Это было недалеко — каких-нибудь два-три километра, которые в ту пору распутицы можно было пройти за час упорной ходьбы.
В Раснике мне нужна было найти учителя Стояна Тенева, к которому у меня был пароль, но мне не хотелось идти прямо к нему, чтоб на него не пало вдруг какое-нибудь подозрение.
