Когда Москву ударило вестью о смерти Ленина, Файн по токам настроения, охватившего все население, понял, что эта смерть из числа тех, которые потрясают миллионы людей.
И он проникся сочувствием к общей скорби.
Но почтение перед трауром большинства жителей— это дело душевной деликатности, мешать же коммерции не должна была даже эта катастрофа.
Файн прежде всего добыл экземпляр плаката, изображавшего во весь рост Ленина с призывно поднятой рукой.
Он принес плакат в только что открытый им собственный галантерейный магазинчик. Взобрался на окно, пристроил плакат на витрине и, воображая, что проявляет верх ударной коммерческой мудрости, прицепил к протянутой руке изображения умершего вождя революции пару дамского белья.
После этого, оставив в магазине жену, он пошел к Дому союзов, где находилось тело Ленина и куда теперь тянулось большинство московского человечника.
Файн решил отметить, что он — не враг партии и тоже верен Ленину. Но, зная, что другие торговцы будут над ним смеяться, он хотел сделать это украдкой, надеясь не дать заметить себя кому-нибудь в очереди. В душе он был за то, чтобы большевикам удалось в других государствах свергнуть правительства.
Он знал, что здесь на жгучем морозе стоят очереди желающих бросить последний взгляд на Ленина, и хотел сам выстоять, сколько бы ни пришлось, лишь бы увидеть хотя бы на смертном ложе того, кто при жизни вел за собой народ и своей смертью колыхнул массы.
Выйдя на Столешников, он увидел, что очередь значительно больше, чем он ожидал. Но он и представлял себе по разговорам, что не так скоро удастся вернуться домой, и поэтому пошел мимо хвоста ожидающих, к тому месту, где хвост нарастал новыми присоединяющимися к нему людьми разных общественных классов. Он убедился, что большинство ожидающих составляют рабочие, служащие и неопределенное какое-то простолюдье. Успокоившись, он занял в очереди место, провел взглядом по другим ожидающим и вдруг поймал на себе взгляд Файмана.
Файман, очевидно, также недавно занял место, стоял бочком недалеко и сделал было неловкую попытку стушеваться. Но таиться было уже поздно.
Компанионы снова посмотрели друг на друга. Файн стоял уже вне очереди, будто он здесь находился случайно.
Оба торговца шевельнулись друг к другу.
— Вы, Соломон, гуляете? — с политичной любезностью подсказал Файман. — Ой, сколько народу любило Ленина! Сообща у них все — хорошо. А мы один на другого дуемся! Здравствуйте.
— Здравствуйте, Давид Абрамович... Я же тоже гуляю, как и вы, — уклонился с хитрой неопределенностью
Файн. — А дуемся, вы же знаете... Вы нехорошо, Давид Абрамович, отнеслись к моей заботе о вашем добре, когда этот пожар напугал всех в «Централе»...
Файман хорошо, будто путешественник полярных стран, был упакован в теплые одежды. Немного ослабил шарф на подбородке, чтобы разговаривать.
— Ну, чтобы не сердились, Соломон, я отдам вам все, только давайте не портить компании.
У Файна отлегло на сердце, и он потряс головой.
— Что ж, я теперь и не требую уже, Давид Абрамович, не обеднею. Компанией мы больше можем сделать, понятно. И у вас торговля, и у меня теперь торговля. Я зайду к вам в гости завтра. Ой, холодно как!
— Холодно, Соломон! Пристал я, хоть постою здесь послушаю, что говорят о Ленине.
— Я тоже, Давид Абрамович, хотел послушать. Да холодно, не уйти ли?
Файн вопросительно покосился на очередь и на Файмана.
Файман нерешительно поглядел на очередь, со своей стороны. На полшага отодвинулся от Файна и рассудил:
— А почему бы нам не пойти к Ленину, Соломон? Все равно гулять. Вас же не побьет дома никто за это?
— Я намеревался пойти, да все скажут, что нэпачи пошли к большевикам...
— Фуй, нэпачи! Мы же не хотим капиталистами сделаться и не открываем банка, а честно торгуем. Государству больше от этого пользы, чем если бы мы были нищими.
Файн растроганно подергал носом.
— Ох, Давид Абрамович, какой вы всегда... на что-нибудь толкнете меня. Я же за этим тоже пришел сюда, да боюсь, если не пустят...
Файман успокаивающе качнул головой.
— Я смотрел уже. Пускают и торговцев, какие не
отличились чем-нибудь. Относятся ко всем вежливо, пускают. Пойдемте!
— Это ничего, вместе выйдем. Я обожду вас возле дома, и вместе пойдем.
Файн кивнул головой в знак согласия и стал в хвост. И он и Файман стоически дождались пока их пустили в дом. Прошли мимо гроба и наклонением головы почтили покоящегося в нем великого человека.
Файман ожидал Файна на углу. Они побеседовали. Файн пошел в магазинчик и здесь узнал новость. Плакат, из которого он соорудил рекламный фокус, лишь только он ушел, привлек внимание проходивших мимо коммунистов. Они собрали публику и заставили снять с плаката рекламное безобразие. Милиция составила протокол.
У Файна заболел живот на несколько дней, пока он не убедился, что других последствий его выдумка не принесла.
