Стебун, после всего, что он узнал о компанионах, не мог пройти мимо них без скрытой улыбки. Но торговцы были людьми иного мира. У них — коммерция, а у него — свои дела, и касаться нэпманов ближе ему не было никакого повода.
Пробездельничав около месяца, как внушил ему доктор, и почувствовав жажду к работе, Стебун заинтересовался тем, куда он будет назначен после снятия с работы в агитпропе. Пошел к Захару.
Захар подумал, щекотливо поисповедывал оказавшегося снова не у дел партработника, поговорил о том, о сем и, наконец, предложил:
— Что вы скажете о работе в партиздательстве?
— С Семибабовым?
— Да.
— В качестве кого?
— Ответственного редактора. Дополнительно еще дадим вам работу в Главполитпросвете, будете участвовать от губкома в комиссии по заочному образованию. Надо организовать это дело.
Стебун прикинул в уме предложение. Решил:
— Согласен. Сговоритесь с Семибабовым.
— Я сговорюсь, но пойдите и вы к нему.
Издательство Семибабова пухло. Открыт был теперь под щегольской вывеской магазин новейших книжных соблазнов. Понадобились один и другой склады. Функционировали во всех районах Москвы книжные базы издательства, а на крупнейших заводах — прилавки с книгами.
Из комнаты, находившейся возле уборных губкома,
Семибабов передвинулся было в те помещения, где был дискуссионный клуб. Но ненадолго вместился и в них. На самой улице возле помещения издательства тесно стало от грузовиков и подвод, то подвозящих книжные тюки из типографий, то увозящих издательский груз на вокзалы для транспортированья в разные части Советской страны. Семибабов отвоевал себе по этой же улице большущий особняк, принадлежавший некогда издательству газеты «Копейка». Вселился в него.
И вот сидит — не сидит красный книготорговец, а больше вертится в кресле за письменным столом, постоянно отговариваясь от книжных агентов или представителей провинциальных издательств, постоянно торгуясь с ними, навертывая один на другой крендели сделок.
И уже не разверстщик литературы он при книжном шкафике губкома, а председатель правления издательства.
Ратнер, перетаскивавшая в губкоме книги с латышом и фронтовиком, — не регистраторша редких бумажек, а деловитый, подстать председателю, секретарь. Фронтовик Морозов — заведующий складом.
Длинный, как ходуля, латыш Дрейфус оказался обладателем бухгалтерской премудрости и ведает финансовой частью. Кроме сотрудников — десятки чужого народа, ищущие в издательстве работы редактора, беллетристы и поэты.
Для руководства редакционной частью работы в издательстве Семибабов просил уже не раз у Захара ответственного работника. И вот Захар, сговорившись с Центральным комитетом и проведя вопрос на бюро губкома, предложил эту роль Стебуну.
Пришел Стебун.
У Семибабова — Дрейфус с бумажками, главполитпросветчик с книжного распределительного сектора, выпрашивающий, чтобы ему отпустили товар под облигации займа или в кредит, и выжидательно насторожившаяся Ратнер, которая должна будет сделать в склад распоряжение, лишь сговор кончится.
Увидев Стебуна, Семибабов разом отмахнулся от главполитпросветчика и кивнул Дрейфусу, беря для подписи бумажки.
— Отпустите! — распорядился он, обращаясь к Ратнер. Стебуна обдал довольным взглядом. — Садитесь, дядя!
Подписал счет. Подписал несколько платежей и требований. Остановился на паре бумажек.
— Авансы?
— Да... Работают, а есть надо что-нибудь?
— Кочергин... Евграфова... — прочел Семибабов. — Упаковщики со склада?
— Да. Еще ни разу аванс не брали.
— Выдайте, но скажите, что вперед пусть стараются обходиться получкой.
Семибабов повернулся с улыбкой к Стебуну, но тут же принял серьезно-деловитый вид. Он знал Стебуна со всех сторон, но только не как подчиненного. Как он будет работать? Естественно, возникла потребность убедиться в том, что Стебун пришел не для времяпрепровождения и обузы, а для заинтересованного в развитии всего дела сотрудничества с ним и остальными работниками издательства. Приветственно возгласил:
Стебун набил трубку. Поджег заряд своего зелья, ткнул в пепельницу спичку и облокотился на стол в полоборота к лицу Семибабова.
— Да, ходят слухи, что у вас большая работа.
— А если не большая?
— Все равно, лишь бы работа, а не видимость.
— Нет, дядя, тут у нас такая хозопляска, что только винти да винти — час на час, день на день. Можно сейчас вам денька на два дать одну малограмотную штуку, чтобы вы ее просмотрели?
— Что же, я не белоручничать пришел. Покажи.
— Секундочку...
Семибабов вышел в соседнюю комнату, через минуту возвратился с несколькими ученическими тетрадками, сшитыми в одну папку.
— Вот. Это продукция некоего участника империалистической войны. Дневник солдата. Замечательная вещь, но не только сырая, а совсем неграмотная. Мы ее, может быть, и не издадим, но с Военного издательства выручим деньги за нее для поддержки коммуниста из солдат и сделаем полезное дело.
Стебун понял, что это — проба. Кисло перелистав несколько страниц плохо исписанных тетрадок, споткнулся на чем-то. Вернулся к первой странице.
Потом оглянулся.
