После боя ещё не прошло и двух дней. На дороге и на лугах вокруг неё витал едкий и тошнотворный запах жженого металла, топлива, краски и почти неуловимо горелой плоти. Некоторые танки представляли из себя кучи закопчённого металлолома. У кого-то не хватало башни, снесённой не то метким выстрелом советской пушки, не то слетевшей из-за детонации боеукладки. Взгляд Генриха то и дело останавливался на тёмных пятнах на дороге, оставшихся от луж крови.
— Ни одного тела русского мы не нашли. Не нашли мы и следов отхода крупного отряда, который уничтожил нашу колонну, — говорил Артур, следуя как тень за плечом своего знакомого. — Не нашли позиций пушек. Гильз от них тоже нет.
— А что есть?
— А есть всего один небольшой окоп с тремя десятками гильз от нашего же противотанкового ружья Panzerbüchse тридцать девять.
— Где? — обер-лейтенант остановился, полуобернулся и посмотрел на приятеля.
— Идём.
Всё было так, как сказал Браун. Окоп, остатки маскировки вокруг него в виде хвойных веток и завядших пучков высокой травы и немного гильз.
— Гильзы нужно собрать. Унтер-офицер, — обер-лейтенант посмотрел на сопровождающих их парочку солдат, приехавших в автобусе, — займитесь.
— Яволь, герр офицер, — резко кивнул тот.
— И есть ещё кое-что. Идём.
Артур вновь привёл его на дорогу к разгромленной колонне и подвёл к одному из танков Т-3. На его бортовой бронеплите над надгусеничной полкой белела кривая надпись, сделанная на русском языке: Здесь был Карацупа!
— Откуда краска? Большевики её специально сюда принесли?
— Только это тебя удивляет, Генрих? — хмыкнул его провожатый. — Краска наша. Кто-то из экипажей выбросил из подбитого танка часть своего барахла, где она и была.
— Эта надпись не имеет смысла, — пробормотал следователь, на чью голову выпала честь или проклятье расследовать данное нападение. — Для чего её сделали? Это какой-то сигнал? Кому-то знак? Просто издёвка?
— Я не знаю, — пожал плечами Браун.
В овраге лежали три танковых остова среди огромного чёрного пятна пепелища. Похожие, но меньшего размера встречались на лугу. А небольшая узкая роща всё ещё до сих пор дымилась. В ней Генрих нашёл только следы от пуль с осколками на деревьях и воронки от разрывов снарядов. Ни малейшего намёка на вражеские позиции, с которых обстреливали танковую колонну на дороге.
Спустя несколько часов осмотра местности, двух отснятых плёнок и нескольких исписанных листов вопросов стало только больше. Трясясь в автобусе, обер-лейтенант был уверен, что ему хватит часа, чтобы подвести итог. Сейчас его мнение поменялось. Вместо ответов стало ещё больше вопросов.
Местом тайной базы комсомольцев оказалась старая смолокурня, к которой вела полузаросшая узкая дорога. Основное здание уже на ладан дышало. Брёвна сгнили изнутри, в досках зияли дыры, везде зеленел мох. Меня тут же предупредили, чтобы я в него не совался, так там может всё рухнуть мне на голову. Неподалёку от него расположились две землянки. Рядом с входом в здание на вбитой в землю толстой двухметровой жерди висел крупный сероватый волчий череп.
Ни одной живой души здесь не было. Загнав под деревья грузовики, мы первым делом вытащили из кузова тела погибших комсомольцев. Даже не отдохнув, мои новые знакомые принялись рыть для них могилы немного в стороне от расчищенной территории смолокурни. Место выбрали под старым дубом.
— Мы не плачем над вашими могилами. Мы клянёмся, что вы, наши дорогие товарищи, будете стократно отомщены! Мы не забудем вас никогда. В каждом стуке наших сердец будут звучать ваши имена! — дрожащим от волнения голосом сказал Андрей над земляным холмиком, над которым на дубе была прибита табличка с именами и фамилиями погибших. — Клянёмся, держать слово пока живы!
Вслед за ним тихо произнесли остальные:
— Клянёмся…
На меня ребята косились с лёгкой недоверчивостью. Но это скорее было связано с непониманием ситуации и моей скрытностью. Вид уничтоженных врагов, а особенно кинжал в спине одного из гитлеровцев полностью убедил их в том, что я свой.
Моя догадка, что все они комсомольцы, оправдалась на все сто. Как и про то, что это партизанский отряд. Вот только состоял он по сути из этих восьми, то есть уже пяти молодых ребят. Андрей, Илья, Максим, Егор и Иван. Дополнительно их поддерживали и помогали несколько человек в окрестных деревнях и хуторах.
— Но в Жмудино и на Медовом хуторе лечатся наши раненые. Их там укрывают от немцев наши люди. Как они восстановятся, пополнят отряд, — сообщил мне тёзка.
— Это те, кто не уйдёт к фронту. А там лейтенант только об этом и говорит, — добавил Максим. — Как встанет на ноги, так сразу уведёт всех.
— Тяжело ранены? — спросил я.
— Только двое неходячие, но не особо тяжёлые. Просто у одного обе ноги прострелены, а у второго рёбра сломаны. Рёбра у лейтенанта, кстати. Они оба еле двигаются. Остальные уже могут держать оружие.
— И что вы их не взяли с собой на дорогу? С военными точно было бы проще.
— Оружия нет, Андрей. Сам видел, с чем мы воевали, — развёл руками секретарь.
«Воевали — это громко сказано», — про себя подумал я. — Ясно.
