Введенский пробормотал невнятное ругательство и куда более разборчиво заговорил по делу:
– Прибыв на вокзал, я пошел через парк.
– Зачем?
– Чтобы постовым глаза не мозолить. В моей одежонке, с такими клешнями и нож на кармане.
– С коротким лезвием, чтобы в кармане носить удобно было, – подхватил Сорокин.
– Ну что такое, а? – расстроился Михаил.
– Зачем же ты нож с собой таскаешь? Не тайга, столица.
– Не то вы не знаете? Помимо вас, ментуры, много есть в Москве желающих со мной повидаться.
– Допустим. Дальше.
– Дальше заплутал я. Парк с войны расчистили, дорожки новые проложили, я и сбился. Кружил дотемна, но в город выходить не решился, чтобы не торчать посреди темени, первый же постовой прикроет до утра. Набрел на землянку или дзот – не разобрал. Решил переночевать. И только, понимаете, заснул – кто-то шасть в помещение и мне ногой прямо в живот. Я, понятно, в ор, и он в ор. Заверещал, как заяц, эту вот фисгармонию бросил, тряпье какое-то – и наутек. С утра я нашел дорогу, ну а у нас в лесу уже с вашим психом… ну вы в курсе, надо полагать.
– Ясно, – подтвердил Сорокин, прикидывая что-то.
– Что, не верите?
– Почему, верю. Можешь на карте место показать, где эта землянка?
– На карте-то? – Введенский поскреб подбородок. – На карте вряд ли. Показать на местности пожалуй что и смогу.
– А кто влез – видел? Описать сможешь?
– Нет. Темно было, только и увидел, как улепетывал.
– Может, какие-то приметы заметил, особенности?
Введенский подумал:
– Я бы сказал, молодой человек, некурящий – верещал высоко, не пахло табаком, и бежал уж больно шустро. Причем вроде припадал на одну ногу. Хотя, может, спотыкался о коренья…
– Рост?
– Где-то на голову ниже меня.
– Не бог весть что, – заметил, вздохнув, Сорокин. – Там, в землянке, что-то было?
– Вещи висели по стенкам, две пары, на полу третья валялась. Не стану я присматриваться к чужому тряпью, брезгую. Разве инструмент только и взял, пожалел.
– Понимаю, – Сорокин глянул на часы, – ну вот что, Миша. Бери-ка ноги в руки – и к жене.
– Не пойду.
– Или в клетку, или к Катерине – выбирай, что больше нравится. И подсчитай, сколько ты ее еще не увидишь?
– Я вообще не вернусь.
– Куда ж ты денешься?
Введенский сплюнул.
– Да уж. Угораздило.
– И давно. Ты ж, когда на ней женился, знал, кто она?
– Знал, как же не знать.
– И она знала, кто ты. Почему она согласилась – этого я не знаю, но то, что из-за тебя свою жизнь под откос пустила, – это факт. А ты что потерял?
– Свободу.
– Ну-ну, – укорил Сорокин, – ты по своей дурости ее потерял. А вот ее свободой распоряжаешься без малейшего основания – извини, форменное свинство.
– Я муж! Должна она считаться с моим мнением?
– Ты мне проповеди не читай, не на партсобрании. Ты вот кто на зоне?
– Цемент мешаю.
– Не обидно? С твоими-то мозгами, образованием…
– Работа как работа. Вам какое дело?
– До тебя – никакого. До Катерины есть. Подумал, каково ей – у Натальи на шее сидеть? А печь топить нужно, свечи, керосин нужны, да и дети без денег худо растут. Ты далеко, и вот, говоришь, вообще не вернешься…
– Да вернусь я!
– Во-о-от. А пока ты не вернешься, есть что-то надо. Что ж ей, в дворники идти? На Петровке все-таки посытнее.
Из темноты возмущенно сказали:
– И вовсе я не из-за этого!
Катерина гордо выступила – растрепанная, платок сполз, поверх сорочки – лохматая душегрейка, опорки на ногах, руки в боки, острый нос кверху. Спросила с претензией:
– Чего вы тут за меня вступаетесь? Вы что, парторг или поп? Не нуждаюсь! А этот… пусть катится на все четыре стороны, никто не заплачет!
– Сергеевна, в бутылку не лезь. Он ни при чем и все объяснил про футляр.
– Тогда тем более зачем он нужен! Схрон и без него нашли.
– …И он видел этого вашего душегуба.
Катерина осеклась, сделала два шага вперед, протягивая руки:
– Что?! Миша, это правда? И кто же, кто?!
Вздохнув, Сорокин вопросил в ночной эфир:
– Что за пшенка в голове у этой бабы? Ночь на дворе, слякоть, муж больной, босой, портянки грязные, а она…
– Да ладно. Какая есть, – проворчал Введенский, обнимая жену.
– Ну и марш домой. Михаил Лукич, чуть свет – вон из Москвы. Пулей в колонию. Понял?
– Где не понять.
– И чтобы постоянно, каждую минуту на виду, чтобы каждая собака в лицо видела и могла подтвердить. Усек?
– Да понял, понял.
– Ты, товарищ лейтенант, берешь вот эту вещицу, на вот, – он протянул футляр, – и с утра везешь ее экспертам в НТО.
Катерина, машинально обернув платком ручку, вдруг спросила:
– Доверяете? Не боитесь?
Сорокин, куснув губу, чтобы не рассмеяться, отозвался:
– Чего? Ты что, все отпечатки постираешь? Не боюсь. Ты ведь сначала следак и лишь потом – жена.
– Спасибо.
– Хлебай на здоровье. Нет, там не только Мишины пальцы…
– А вот не факт, – злорадно вставил Введенский, – я в перчатках.
– Ты хитрый леший… Тем более не боюсь. – И куда более серьезно капитан спросил: – Ты ж понимаешь, что работать над делом тебе нельзя?
Катерина твердо сказала:
– Так точно. Отвод заявлю, товарищ капитан, как только Волин появится…
– Завтра же и заявишь, – приказал Сорокин, – пусть другие ищут, кем заменить. Не твое это дело, не женское.
