И все-таки поспел. Утренний люд в вагоне – по преимуществу работяги – досыпал, поэтому Сергею в глаза почти тотчас бросилась не поникшая, как у большинства спящих в вагоне, фигура, а выпрямленная и с поднятой головой. В соседнем вагоне торчал и глазел в запотевшее окно проклятый Введенский. Приподнявшись и присмотревшись, Акимов увидел, что и футляр – трижды проклятый – у него. «Это как же понимать?!»
Мысленно послав к черту и Сорокина, и доверие, и вообще все, Акимов переложил пистолет в карман поближе, прошел в соседний вагон, плюхнулся напротив.
Введенский отвел глаза от окошка. Одет он был на этот раз точно на вернисаж. Все ношеное, но чистое, рубаха крахмальная, брюки с шикарной стрелкой, ботинки сияют, щеки гладко выбриты. Правда, морда сине-белая и под глазами черно, как в старой пепельнице. И смотрит не как обычно, высокомерно, насмешливо, а как больная собака. Спросил безразлично:
– Что опять?
Акимов, держа руку в кармане, на спусковом крючке, кивком указал на футляр:
– Откуда?
– Не твое дело.
– Куда тащишь?
– На Петровку.
– Куда?!
– На Петровку, на Петровку.
– Зачем?
– Николаич попросил.
– Тебя?!
– Нет. Катерину.
– Зачем?!
– Ты, какаду красноперое, издеваешься или в самом деле такой неумный? – беззлобно уточнил Введенский. – Отдам эту чертову скрипку, расскажу, как дело было. Сяду.
– За что?
– Надо думать, за убийство. Сколько их там: три, пять, десять, пятнадцать? Найдется, сколько надо.
– Ты же не убивал.
– Это с каких пор такая уверенность? Сам-то в лесу иначе пел. Или там салют был, приветственный?
Акимов промолчал. Введенский продолжил:
– Она мне порассказала того-сего. Невиновного мальчишку в допре держат, ну а меня что, сам бог велел. Кандидатура вполне подходящая.
– Это ж ложное показание. Самооговор.
Михаил удивился:
– Позволь, ты что, недоволен?
– Это сокрытие преступления. Покрываешь настоящего преступника.
– А вот тут ты ошибаешься. Я просто доставлю доказательства, то есть принесу предмет, похищенный у жертвы. Дальше-то я лично ничего не буду делать. Ваши сами справятся.
– То есть типа собой пожертвуешь, – уточнил Сергей. – А для чего? Чтобы от настоящего убийцы след отвести?
– Дурак ты все-таки. Отводить тут нечего, ничего у вас на него нет. Так вот и остается, что всех мало-мальски причастных грести. Чем больше народу посажено, тем убийце спокойнее, тем скорее он себя проявит…
– Ты о Катерине подумал? – зло спросил Акимов.
– Прежде всего. Сам сдамся, с нее какой спрос.
– Формально получается, что она убийцу покрывала.
– Она не знала.
– Вопрос возникнет, почему не заявила самоотвод.
– Заявит сегодня.
Сергей попытался еще раз достучаться до Введенского:
– Сам посуди, кто ей поверит, что она, следак, не видела футляра у тебя. Все равно выпрут из органов с волчьим билетом. – Он подумал и решился, ощущая себя кинопровокатором: – Но есть другой вариант.
– Какой?
– Я сам футляр экспертам сдам.
– А я?
– Ты поезжай в колонию, только чтобы всю дорогу был на виду…
Введенский к чему-то пробормотал:
– Сговорились они, что ли? Сходил Миша в отпуск, вот спасибо… Хорошо, а смысл?
– Потянем время, – твердо продолжал Акимов, с каждым словом понимая, что прав, – дело это нескорое, пока снимут пальчики – а их много, пока обработают, разберутся со всеми, пробьют по картотеке – все и прояснится. Может, и выйдем на настоящего убийцу. Ты только дело запутаешь.
– То есть, по-твоему, выходит, что я всем мешаю, – то ли в шутку, то ли всерьез уточнил Введенский. – Лишь моя персона мешает выловить настоящего душегуба.
– Я с тобой по-человечески, а ты заедаешься. Сам рассуди, без сердца – разве так не лучше? И к Катерине никаких вопросов.
– Теперь типа ты собой жертвуешь, – ерничая, заметил Введенский. – Что, цену себе набиваешь? Больно ты о ней печешься, лейтенант. Или все-таки правду болтают про вас?
– Женат я, – вздохнул Акимов, – и давно. И хорошо. Ну сам посуди.
Он достал бумажник, раскрыл, точно удостоверение. Введенский, без интереса рассматривая фото красивой брюнетки, большеглазой, скуластой, в целом одобрил:
– Хороша. Только видно, что командирша, и взгляд, как у судьи.
«Ишь, глаз – алмаз», – невольно восхитился Сергей, по-черному завидуя, что сам таким зрением не обладал.
– И кто эта королева?
– Жена моя.
– Сочувствую, – хмыкнул Михаил. – И к чему эта демонстрация?
– К тому, что сам рассуди – Катерина и…
Мысль он не закончил: Введенский быстро, без размаха и, пожалуй, со стороны незаметно, но очень сильно двинул его в челюсть. С наслаждением двинул. Если бы вагон не подскочил на стрелке, одного зуба как минимум Акимов недосчитался бы. Второй удар предотвратил громкий приказ:
– Введенский! Атанде![12]
Немногочисленные пассажиры, проснувшись, завертели головами, но смотреть уже было не на что. Катерина Сергеевна, толкнув мужа в грудь, умудрилась его оттеснить. Пока Сергей ставил на место голову и мозги в ней, Катерина наседала, как болонка на медведя, шипела и плевалась ядовитой слюной:
– Драка в общественном месте! Обалдел?! Ты бессмертный?!
Михаил, немедленно успокоившись, сложив руки и приняв самый невинный вид, коварно сообщил:
