— "Слёзы умирающего феникса", — вздохнул Крид. — "Кровь дракона-девственника". "Дыхание несуществующего ветра". Это же метафоры, а не реальные ингредиенты.
— Не обязательно, — возразил Лун Хэй. — В алхимии многие названия звучат поэтично, но имеют конкретное значение. "Слёзы феникса" могут быть каплями расплавленного золота. "Дыхание несуществующего ветра" — вакуумом.
— А "кровь дракона-девственника"?
Дракон смущённо покашлял.
— Ну... теоретически это моя кровь. Я никогда не имел потомства.
— Ты готов попробовать?
— Готов. Но без понимания полного ритуала это может быть просто опасно.
В последний день изучения Крид сел на пол посреди зала запретных знаний, окружённый грудами прочитанных свитков. Сотни источников, тысячи рецептов и заклинаний, мудрость веков — и ни одного работающего способа снять проклятие северного бога.
— Возможно, ответа просто не существует, — тихо сказал он. — Один слишком могущественен, а его проклятие слишком совершенно.
— Не сдавайся, — ободряюще сказал Лун Хэй. — Мы изучили лишь китайские источники. В мире есть и другие традиции — индийские, персидские, египетские. Возможно, где-то там ты найдёшь ответ.
— Или не найдёшь, — мрачно ответил Крид. — Может, пора принять, что некоторые проклятия нельзя снять?
— Тогда остаётся научиться жить с ними, — философски заметил дракон. — Найти в вечности не проклятие, а возможность.
Покидая хранилище, Крид чувствовал странную смесь разочарования и облегчения. Поиски не дали желаемого результата, но они окончательно убедили его в бесплодности попыток найти магическое решение проблемы.
Возможно, настоящий ответ лежал не в древних свитках, а в чём-то совершенно ином — в том, что делает существование осмысленным даже без перспективы конца.
Покинув императорское хранилище с пустыми руками и тяжёлым сердцем, Крид не захотел возвращаться во дворец. Официальные церемонии, придворный этикет, вежливые беседы с министрами — всё это казалось ему сейчас невыносимо фальшивым. Вместо этого он попросил охрану остаться во дворце и отправился бродить по Лояну в одиночестве.
Город встретил его вечерними ароматами — дымом очагов, запахами готовящейся пищи, благовониями из храмов. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и золотого. Лёгкий ветерок, предвестник ночной прохлады, шевелил полы его простого серого халата.
Крид шёл не торопясь, никуда не направляясь, просто позволяя ногам нести его по извилистым улочкам. Тысяча лет существования научила его ценить такие моменты — когда можно просто быть, не думая о целях, планах, проблемах. Хотя сегодня мысли всё равно возвращались к неудачным поискам в хранилище.
Ветер усилился, и Крид остановился, закрыв глаза и подставив лицо его ласковому прикосновению. В этом простом ощущении была какая-то первобытная радость — такую же чувствовали люди тысячи лет назад, такую же будут чувствовать через тысячи лет после него. Ветер не знал ни времени, ни смерти, ни бессмертия. Он просто был.
— Как просто ему, — пробормотал Крид, открывая глаза. — Ветер никогда не мечтает о покое.
Он продолжил прогулку, углубляясь в жилые кварталы, где жили простые горожане. Здесь дома были скромнее, улицы уже, но царила особая атмосфера уюта и обжитости. В открытых окнах мелькали силуэты семей, собравшихся на ужин. Детский смех смешивался с голосами взрослых, создавая ту самую мелодию жизни, которую Крид слышал в тысячах городов на протяжении веков.
На небольшой площади перед буддийским храмом он увидел группу уличных музыкантов. Четверо мужчин разного возраста расположились на циновках, их инструменты поблёскивали в свете зажжённых фонарей. Вокруг них уже собралась небольшая толпа слушателей — от детей до стариков.
Крид остановился в стороне, прислонившись к стене дома. Музыканты как раз начинали новую мелодию. Старший из них, седобородый мужчина с добрыми глазами, перебирал струны гуцзина — старинного инструмента вроде цитры. Его пальцы двигались с удивительной лёгкостью, извлекая звуки то нежные, как журчание ручья, то печальные, как осенний дождь.
Второй музыкант, мужчина средних лет с заплетённой в косу бородой, играл на сяо — бамбуковой флейте. Его мелодия переплеталась с звуками струн, создавая удивительную гармонию. Флейта пела о ветре в горах, о одиноких соснах на утёсах, о журавлях, улетающих в далёкие края.
Молодой человек с живыми тёмными глазами отбивал ритм на барабане. Его руки танцевали над кожаной поверхностью, то еле касаясь её, то выбивая громкие удары. Ритм был сложным, изменчивым, как сердцебиение влюблённого или шаги танцовщицы.
Четвёртый музыкант, подросток лет шестнадцати, играл на эрху — двухструнном смычковом инструменте. Его мелодия была самой пронзительной, она говорила о тоске по дому, о разлуке с любимыми, о том одиночестве, которое знакомо каждому человеку.
Крид слушал, и музыка постепенно заполняла пустоту в его душе. Не исцеляла — он знал, что рана бессмертия неизлечима. Но успокаивала, как успокаивает мать больного ребёнка, зная, что не может вылечить его, но может облегчить страдания.
