– Ты неправильно переводишь. Русский mudak и английский мудак – совсем разные вещи. По смыслу близко, а интонация другая. То, что ты сказал, по-русски будет hui. Это всего-навсего член, причём в очень грубом варианте. А mudak… – Рашен мечтательно закатил глаза. – Хороший был у нас язык, Жан-Поль. Глубокий. Был да сплыл.
– Не нравится мне ваше настроение, драйвер.
– Мне тоже, Жан-Поль.
– Неужели вам не надоело плясать под чью-то дудку? Неужели, если мы придём на Землю и нас там реабилитируют, вы им всё простите? Эту жуткую подставу, что – простите?!
Рашен сделал неопределённое движение глазами.
– Какой-то сраный Рабинович его пожалел, а он уже счастлив! – заявил Боровский в пространство. – И всех уже простил!
– Был у нас такой писатель – Leo Tolstoy, – сказал Рашен. – Я, правда, его не читал, но читал о нём. Этот деятель так отчаянно пропагандировал христианское всепрощение, что ему запретили в церковь ходить. В итоге он проиграл свою войну и помер совершенно один, старый и больной.
– Это вы к чему? – не понял Боровский.
– К тому, что сейчас об общественном благе печётся Совет Директоров. И если объявится кто-то, кто болеет за общество ещё сильнее, его с Земли вышибут. Ты хочешь помирать в одиночестве, Жан-Поль?
– Я, – сказал Боровский гордо, – никогда не помру в одиночестве.
– Ещё бы! – усмехнулся Рашен. – Вас, евреев, как тараканов.
– Да идите вы! Я не об этом…
– Знаю, – сказал Рашен очень мягко. – Я просто хотел намекнуть, что, если мы развяжем конфликт, у нас не будет права на проигрыш. Группа F все ещё очень сильна. Война с нами подорвёт земную экономику. Независимо от того, кто победит, мы или Совет Директоров, там, внизу, развалится всё. И при нынешнем общественном устройстве Земля просто не выживет. А если выиграем мы – что нам делать, Жан-Поль? Мы обязаны предложить людям выход из кризиса. Обязаны всё разрушенное перестроить по-новому. Мы взвалим на свои плечи руководство огромным миром. Но куда мы его поведём? Есть у тебя позитивные идеи? Экономическая программа? Политические лозунги? Идеологическая база?
– У меня есть большое желание сделать людей свободными от монополий. И нечего вешать мне лапшу на уши. На фиг нам лозунги? Народ сам разберётся.
– Народ сам не может ничего, – отрезал Рашен. – Его за последние сто лет до такой степени развратили, что он теперь хочет только жрать и трахаться. За него же всё решают! Абсолютно всё! Ни о чём не надо думать! Я как-то прикинул – отчего это в космосе столько толковых и сообразительных людей. Знаешь отчего? Здесь надо постоянно нагружать голову, если хочешь остаться в живых. А на Земле это уже ни к чему.
– Так заставьте их! – крикнул Боровский. – Вы сами говорите – от войны там всё развалится! Тогда им придётся думать, чтобы выжить!
– Честно говоря, я в них не верю, – сказал Рашен. – Не потянут они.
– Вы их просто мало знаете, шеф.
– Ты их, что ли, хорошо знаешь?
– Ну… Всё-таки нас, евреев, как тараканов. У меня большой круг общения.
– И что?
– Да говорю я вам – они справятся!
– Ох, мама! Слушай, Жан-Поль, ну что ты меня, усталого старика, всё на подвиги склоняешь?
– А вам что, драйвер, – спросил Боровский, неприязненно морщась, – вдруг понадобился для подвига серьёзный повод?
– То есть?..
– Сколько вас помню, вы о себе меньше всего думали. В основном для других старались.
– Ну, это ты загнул.
– А как вы с экипажами работали? Да ребята молятся на вас! Вы же их настоящими людьми сделали!
– Молиться вредно, – заметил Рашен. – От этого становишься инфантильным. А насчёт экипажей ты не прав. Хороший экипаж – залог выживания корабля в бою.
– Это вы себя убеждаете! – рассмеялся Боровский. – Врёте и сами не понимаете, как врёте! Я-то вижу! Я ведь не слепой…
– Ты страшно наглый, коммандер Боровский. Нести какую-то чушь перед целым адмиралом…
– Слушайте, вы, – сказал Боровский, подаваясь к Рашену вплотную, – целый адмирал! Совет Директоров выгнал Дядю Гуннара в отставку вообще без проблем. А вас, всего-то командира бригады, они были вынуждены подставить. Целую трёхходовку придумали ради этого. Потому что у вас репутация. У вас реноме. Земля считает, что вы рыцарь. И я уверен – она пойдёт за вами, если вы будете тверды. Всё, я сказал. Разрешите идти?
Некоторое время Рашен молча жевал губу.
– Знаешь, кто предложил дать боевым кораблям имена литературных героев? Не настоящих героев, а придуманных? – спросил он наконец.
– Какой-то умный еврей. Я забыл фамилию, это же было сто лет назад.
– Ты понимаешь зачем?
– Конечно. Чтобы зафиксировать отказ нашей цивилизации от её чёрного прошлого. Забыть всё дурное, что осталось позади. Религии мы стёрли, потому что из-за них была Заваруха, границы – потому что из-за них настала Полночь. А из искусства оставили только самую яркую романтику, потому что все остальные тексты учили плохому, они консервировали лузерские тенденции в голове читателя. Я вполне согласен с этой идеей. Недаром мы и через сто лет так живём.
– Неправильно живём, как ты сам заметил.
– Вы меня не сбивайте, шеф. Я, например, горжусь тем, что наш «Тушканчик» на самом деле – «Пол Атридес».
