Рашен с закрытыми глазами подсчитывал, сколько людей внутри корабля могло быть к моменту кувырка в свободном движении.
В наушниках стоял многоголосый крик боли.
Ива резко убрала тягу. Ошпаренный чужак уже проскочил точку наивысшей температуры выхлопа, а энергия нужна была Фоксу, чтобы добить его из кормовых батарей.
Внутренности «Тушканчика» ещё раз тряхнуло, и на миг людям показалось, будто они валятся на пол. Но мгновенная невесомость тут же прошла – включились гироскопы рабочей зоны, раскручивая её до земной силы тяжести.
Пострадавший связист отлип от экрана, рухнул на пол, и стало хорошо видно, как буквально в двух шагах прямо по курсу плавится чужой. Его корпус расползался, как масло на сковородке. Одной секунды в пламени выхлопа хватило загадочному и страшному чужаку, чтобы превратиться в студень.
Не так уж он оказался крут.
Фокс выстрелил. «Тушканчик» опять дёрнулся, и Рашен с надеждой подумал, что этот рывок на сегодня последний. Четыре кормовые батареи дали залп, и четыре огненных шара размазались по корпусу чужого. Электроника подрисовала на экране невидимые в безвоздушном пространстве лучи, и рядом с каждым «100/100/100». Полная мощность лазера на выходе, сто процентов вероятности поражения, сто процентов мощности реализовано на поверхности цели.
– Ого! – сказал Фокс.
Чужого не разорвало на куски, он не взорвался и не рассыпался в пыль, как это случалось при стрельбе по человеческим кораблям. А этого просто раздавило. В местах попаданий расползлись вмятины, будто чужака стукнули туда огромной кувалдой, и его размякший корпус вдруг странным образом вывернулся наизнанку. Вместо красивой и жутковатой в своей чужеродности серебристой загогулины на экране теперь был серый оплавленный комок непонятно чего.
Ещё чужого отбросило с курса. Фокс ударил его под небольшим углом, насколько это было возможно при стрельбе почти в упор, и останки противника сейчас медленно проплывали в сотне метров от борта «Тушканчика».
– А небольшой, – сказал Рашен в наступившей тишине. – Примерно как наш дестроер.
Рядом скрежетнуло: Боровский расстегнул маску. Рашен вспомнил, что теперь это можно сделать, и тоже потянулся к замкам на шее.
– Двадцать пять секунд на всё про всё, – просипел Боровский и закашлялся.
– Ты живой? – спросил Рашен, массируя лицо. – Посчитай тогда потери в свободной вахте. Думаю, человек двадцать мы сегодня поломали. Да и в отдыхающей у нас тоже не все по койкам лежат… А из тех, кто лежит, не все пристёгиваются.
– Теперь будут, – пообещал Боровский, с трудом выдирая себя из кресла. – Жизнь научит. Слушай, откуда он взялся, а?
– Это нуль-Т, – сказала Ива. – Он возник ниоткуда.
– А может, он просто маскировку выключил, – предположил Фокс, доставая сигару и зажигалку.
– Нет, Майк, я же всё-таки пилот. Я видела. – Ива посмотрела на монитор диагностики и взялась за свою контактную доску.
– Кенди! – позвал Рашен. – Не надо, милая. Не переворачивай нас обратно… Давай сначала посмотрим, все ли на месте. Не верь диагностике, могло кабели порвать. Отдыхайте пока, ребята.
Толстые щёки Фокса были все в мелких красных точечках: от перегрузки выдавило кровь. У Ивы на скулах медленно вспухали синяки.
– Доктор Эпштейн, – сказал Рашен в микрофон. – Ты цел, док?
– Так точно. Несмотря на все ваши усилия, патрон. Что это было?
– Экстренное торможение переворотом. А как Линда?
– В порядке.
– Тогда отправь её по кораблю оказывать неотложную помощь, а сам – ко мне в ходовую. У нас, похоже, труп.
– Я думаю, не только у вас, патрон.
– Этот главный. Он тут у меня всё захламляет. Не сможешь его починить, так хотя бы дай заключение о смерти. И возьми у Жан-Поля ребят из дежурной вахты. Они как раз сейчас потери будут считать. Пусть для тебя перетаскивают кого надо.
– Да, сэр.
Ива отстегнулась, встала и подошла к телу связиста, лежавшему на первый взгляд мертвее мёртвого. Прозрачные «глаза» маски оказались красны от крови, залившей их изнутри. Связист был добрый парень и в общем толковый астронавт. Но сам напросился. Если выживет, Рашен с него три шкуры спустит и прогонит вниз. Навсегда.
– Надеюсь, ты не переживаешь, Кенди? – спросил Рашен, играя контактами «доски» и вглядываясь в показания диагностической системы.
– Надеюсь, я не убила никого, о ком буду плакать, – честно сказала Ива. Запнулась и повернулась к адмиралу. На лице её отразился с трудом сдерживаемый ужас.
– Беги, – сказал Рашен. – Беги, девочка.
И она побежала.
Ива нашла Вернера только через двадцать минут. Эндрю сидел на полу боевой рубки и, злобно рыча себе под нос, ковырялся в большой куче микросхем. Рядом понуро стояли двое техников, один с забинтованной головой, другой с рукой на перевязи. У самого Эндрю на лбу красовалась здоровая ссадина, наспех залитая клеем. И одет он был вместо спецкостюма в лёгкую рабочую форму.
Ива влетела в рубку с такой скоростью, что Эндрю даже головы повернуть не успел.
– Энди! – крикнула Ива, падая на колени и бросаясь ему на шею. – Живой! Милый! Любимый мой! – Она обняла немного опешившего Вернера так крепко, будто собралась задушить, и с наслаждением зарыдала.
