Юноша заработал пулю в затылок, и Эндрю утешал себя тем, что парень хотя бы не мучился.
«Как тебе понравилась его попка? – спросил майор. – Или ты его в ротик?»
«Я не по этой части», – ответил Эндрю.
«Будешь, – пообещал майор. – Тебе ещё сидеть – не пересидеть».
«Это как?» – удивился Эндрю.
«Ты не пойдёшь на „Горбовски“. Для тебя есть дело посерьёзнее. Через месяц-другой. Не пожалеешь, честное слово. Крутая миссия. Гордись, парень, будешь трудиться на благо всей планеты».
Эндрю выругался по-русски, чем очень майора развеселил, и ушёл. Заработанную предательством бражку он распил с начальником лагеря и вместе с ним на служебной машине уехал в бордель. На руке Эндрю красовался браслет-определитель, снять который можно было только отрубив кисть. Эндрю вскрыл браслет на глазах у начальника, но тот ему посоветовал не отключать маячок, а то в лагере поднимется шухер и поездка к бабам выйдет скомканной. Потрахаться они успеют, а посидеть по-человечески – уже нет.
«Впрочем, – философски заключил начальник, – тебе-то, русскому, и браслет ни к чему. И так найдут».
«У меня на лице написано, что я русский?!» – взвился Эндрю.
«Да, – твёрдо сказал начальник лагеря. – Заявляю как полицейский офицер. Не убежать тебе, Энди, даже и не думай. Всё равно поймают. И тогда – к стенке».
«Куда же мне деваться?» – спросил Эндрю упавшим голосом.
«Наверх, – сказал начальник. – Только обратно наверх. Но путь этот для тебя простым не будет».
«Догадываюсь, – кивнул Эндрю. – Вот, пятеро уже на моей совести».
«Ой, какая ерунда! – начальник рассмеялся. – Тебя ещё лично заставят шлёпнуть кого-нибудь. Статья твоя не расстрельная. Да и само дело липовое. Перед гражданским судом оно бы вмиг развалилось. А вот когда на тебе реальное убийство повиснет, да такое, чтобы не только военный трибунал, но и гражданские к стенке поставили… Тогда по меркам контрразведки ты будешь готов к работе. И отправишься в космос. И будешь хорошим мальчиком, а иначе – обратно вниз и пулю в лоб. И никакие астронавты тебя не отмажут, ведь одно дело полковнику морду набить, а совсем другое – ухлопать невинного человека».
Так, мирно беседуя, они и доехали до публичного заведения, откуда их под утро вышибли пинками, заливающихся пьяной слезой и всех в блевотине.
Эндрю повезло: он не успел лично ни убить кого-нибудь, ни даже заложить. Не прошло и дня, как дюжие молодцы из военной полиции завязали ему глаза, сунули в машину и отвезли куда-то, где оказался всё тот же майор, а помимо него – целая комиссия во главе с двухзвёздным генералом. Комиссия долго компостировала мозги лейтенанту-штрафнику, выясняя, как у него с чувством долга и гражданской ответственностью. А потом выдала такое, что Эндрю от изумления чуть в обморок не упал.
«Есть мнение, что адмирал Успенский не в себе, – заявил генерал. – Теряет контакт с реальностью. Сейчас на носу роспуск флота, и адмирал может сгоряча выкинуть какой-нибудь опасный номер. Понимаешь, у адмирала серьёзные личные проблемы, ему родственники простить не могут, что он воевал, и всё такое… У него нет стимулов спускаться вниз. Никому он на Земле не нужен. И адмирал всё чаще говорит прилюдно, что распускать флот нельзя. Успенский хочет уберечь свой внутренний мир. А его внешняя оболочка – круизер „Пол Атридес“. Вдруг адмиралу придёт в голову угнать корабль или что-нибудь в этом роде? Ты как думаешь, это реально?»
Обескураженный Эндрю подобрал отвисшую челюсть. Он-то твёрдо знал, что Рашен может угнать не только свой корабль, но и половину флота взбунтовать. Если, конечно, дураки снизу заденут адмирала за живое своей поспешной демилитаризацией. Рашен с его психологией вольного художника был, на взгляд Эндрю, с армией несовместим. Он не служил, как другие, а старался выжать из службы максимум удовольствия. Конечно, особист с генеральскими звёздами делал из мухи слона. Но Эндрю давно не видел Рашена и мог предположить, что сейчас, болтаясь на орбите без дела, адмирал начинает потихоньку звереть.
«Мы хотим оградить адмирала от неприятностей, – сказал особист. – Ты ведь не желаешь Успенскому зла, лейтенант?»
Эндрю что-то промычал в том смысле, что нет, разумеется.
«Когда всю жизнь бороздишь космос, а у тебя вдруг хотят отнять корабль, очень легко переступить черту и послать всех на хер, – продолжал генерал. – Но с этого пути нельзя повернуть назад. Можно только идти дальше. А значит – сначала угрожать оружием, потом отстреливаться, а потом… Мы не хотим, чтобы адмирал оступился. Как думаешь, это правильно?»
Эндрю только хмыкнул, потому что такой вопрос не требовал ответа.
