Солнце набирало силу над мгою, а потом пошел дождь. Он потуже натянул шляпу, и застегнул куртку, и встал в дверях какой-то лавки. С каждой стороны окружали его вывески табака, и он увидел, как две женщины, пухлые и хорошо одетые, подошли к нему перед лавкой. Одна повернулась своим колышущимся двойным подбородком и глянула на Койла, полностью оценила его в том, что он такое, а он презрел взгляд ее и смутно вперился куда-то еще. Улицу коренастыми толстыми каплями принялся штриховать дождь, и он услышал, как заскрипела до звяка колокольчика дверь лавки да и закрылась у него за спиной. Наружу вышел человек и оглядел небо взад-вперед, а потом моргнул единственным своим глазом. Койл поднял взгляд и засек профиль Макена, и все тело его напряглось от такого зрелища, увидел, как тот медлит под маркизой, и вытаскивает из кармана газету, и принимается читать. Койл надвинул шляпу на глаза и ссутулился пониже в стенку, как будто здание есть то, во что можно ему влиться, меж тем как Макен стоял так, что Койла в его ограниченном поле зрения застило. Макен перевернул страницу газеты, и сложил ее, и поднес поближе к лицу, и опустил ее, и сунул руку в куртку себе, и посмотрел на хронометр из кармана. Брыластая женщина подалась к нему и спросила время. Почти одиннадцать, ответил он. Сложил газету и сунул ее в куртку, и повернулся к двум дамам, и кивнул им, и ушел, проталкиваясь вверх по улице. Койл приподнялся от стены и с минуту постоял, а потом пропихнулся промеж дам и поглядел, как Макен скрывается из виду. Что за херня, сказал он. Громкий ропот от одной женщины у него за спиной, и он повернулся и перешел дорогу.
Шел он против дождя, от него поля шляпы прикрывали, и не понимал, что ему делать. Дорога на юг, и к ней направлялся Макен. Какого хера, произнес он. Он шарахнулся от людей, толкавшихся вокруг, свернул в боковую улочку и остановился прокашляться. Кашель вкопался в него глубоко, опустошил его, вывернув наизнанку, и в уме у себя он увидел лицо Макена, одноглазое потрясенье его, а когда кашлять прекратил, все нутро у него болело.
Дождик смягчился, а затем и вовсе перестал, и шел он дальше бесцельно, не уверенный в том, куда это он. Прошел мимо мальчишки, опиравшегося о стену, углядел черты юнца с минувшей ночи и ускорил шаг, а потом осознал, что это не тот юнец. Мальчишка жевал, откусывая от толстого клина намазанного маслом хлеба, а в другой руке держал луковицу и от нее тоже откусывал, как будто была она яблоком. Койл сунул руку себе в куртку и понадежней зажал в кулак наличку, а из кармана вытряс овес, разбросав его по улице.
Шел он дальше, выглядывая какое-нибудь местечко, где можно скромненько поесть. Увидел какую-то лавку и остановился снаружи, заглянул в окно. Буханки хлеба с бурой коркой. И тут ощутил, как обхватывают его рукой, берут шею в замок, словно б намереньем было повалить его наземь, и в тревоге вывернулся. Дикоглазо поднял взгляд. Уперев руки в ширококостные свои бока, перед ним, улыбаясь, стоял Резчик, а потом станцевал для него быстрый танец. А я все думал, куда это ты подевался, сказал он. Идешь?
Койл пожал плечами. Хаханьки-ха.
Он пошел следом, оглядываясь через плечо. Резчик болтал себе, рассказывая, что пошел вот за едой и выпить, ну и башка у него на плечах непутевая. Койл дошел с ним до «Коровьего болота» и в кабак, и нервно пометался вокруг взглядом. Внутри разливались тени и было полупусто. Нечего тут бояться. Они сели перед плясавшим огнем. Две плошки супа с требухой, такого густого, что на нем можно было стоять, да две чашки пива, и Резчик болтал за них обоих. Сам себе хихикал, вываливал свои байки, россказни, накопившиеся с предыдущей ночи, что обрели пречудесные очертания, пока он излагал их, широко разводя руками, тем самым как бы наглядно показывая все их царство, а когда заканчивал рассказывать, хлопал себя по животу и от всей души хохотал. Койл себе потягивал из чашки и видел, что она грязная, и пытался изо всех сил слушать, но оказалось, что говорить в ответ ему трудно, а потом еще имелся факт, что все его тело слабло.
