Низенькая женщина возникла на палубе в своем новом платье, материя тащилась позади, и следом за нею двинулись двое мальчишек, наступая на струившийся подол, пока не натянулся он у нее на ходу и не поймал ее. Мужчины рассмеялись от такого зрелища, пока Снодграсс не погрозил им пальцем. Не смейтесь над нею, сказал он. На ней платье покойницы.
Они сидели и смотрели, как против неба укладывается вечер, дальние пределы пустого мира загорались от безмолвного пылавшего солнца. Заснеженные облака темнели так, что казалось, будто польет дождь. У камбуза в бродиле рылся ребенок. В воздухе похолодало, и они спустились в трюм, где легли на свои койки.
Резчик позвал койку напротив.
Снодграсс.
Чего.
Ты мне скажешь, сколько уже.
Не-а.
Пожалуйста, я знать хочу.
Снодграсс миг обождал, а потом заговорил. Шестьдесят один день.
Резчик зажег себе трубку и покурил ее, а потом передал Койлу, и тот тоже затянулся и вернул. Они лежали навзничь, безмолвно желая, чтобы путешествие прошло.
Он проснулся, ум настороже, и понял, что спать не может. Большинство крепко спало, а тишь вокруг стояла такая, будто казалось, что больные и умиравшие договорились о временном перемирии. Он перебрался через развал пожитков и тихонько ступил на палубу, воздух шелковист и добродетелен, и льнул к нему. Ноздри у него расширились, и он вдыхал его поглубже. Темные тучи откатились назад, явив звездный холст, усеянный самоцветами ковер, поблескивавший от тех же самых звезд, на какие глядел он в детстве, и он оперся на фальшборт и уставился вверх.
Вот шаги, и к нему в темноте кто-то приблизился. Он увидел, что это мужчина, и поднял в воздух приветственно руку, но никакого отклика не получил. Никак не определить, кто это, в тусклом свете, пока мужчина чуть на него не навалился, и тут он увидел, что это Немой. В руке блудка, и ее взмахами он вспарывал перед собой воздух, а потом безмолвно ринулся на Койла. Нож царапнул тело, и ему обожгло ребра, и Койл отпрыгнул назад. Немой кинулся снова, и Койл схватил его за вытянутую руку, поймал ее, и двое мужчин сцепились. Мышцы их напрягались, а руки дрожали от натуги, какой-то миг казалось, что ни один не дышит. И боролись они бессловесно, если считать напруги, что рвалась гортанно из каждого, шеи у них разбухли зобами, а ноздри фыркали, и единственным другим звуком был там плеск волн.
Он вскинул колено в пах нападавшему и почувствовал, как тот слабнет, и сжал руку и выгнул ее, и блудка выпала на палубу, и он посмотрел нападавшему в глаза, но в темноте видеть там было нечего.
Громко стукнуло, и оба мужчины опрокинулись навзничь, а Койл потерял равновесие и рухнул на палубу, а когда поднял взгляд, увидел очерк еще кого-то, Немой схвачен за глотку и потащен к корме, пока юнца этого не перевалили через борт судна. Койл перевел дух и поднялся, отдуваясь и уперев руки в ноги. Резчик. Ноги Немого оторвались от досок, а воздух в глотке у него запечатан хваткой Резчика.
Оставь его, крикнул Койл.
Резчик ничего не ответил, и другой рукой ухватился покрепче за ремень Немого, и вздернул его еще чуть дальше за борт. Койл схватил Резчика за руку.
Не надо, я сказал.
Вот мудила.
Не стоит оно того, видеть погибель его.
Навидался уже.
Оставь его.
Я же сказал, навидался я его уже.
Ужас в глазах Немого, а Койл вновь потянул Резчика за руку, члены его неподатливы, как пни древесные, а потом он позволил Немому соскользнуть обратно на ноги. Появился моряк и посмотрел на Немого, стоявшего на четвереньках, словно сипящая дворняга, и воззрился на двоих мужчин, и Койл пожал плечами и отошел прочь следом за Резчиком, который, топая, рванул вперед, мрачно ругаясь себе под нос.
Он наблюдал, как одинокое небо рожает жизнь, пылинка, что росла у него перед глазами в трепещущее живое существо, одинокую чайку, на крыльях спускавшуюся с высоты. Крыло с черным кончиком взбило воздух, уселось скользом на судно, а потом развернулось и нырнуло к морю. Прошел день, и налетело больше чаек, они спархивали устроиться на мачтах «Мурмода», а люди с палубы наблюдали за птицами и тут же забывали о них. Птицы усаживались, и вякали, и вновь взмывали в безмятежную ширь, бия крыльями, как будто били сами себя, освобождаясь от жизни, и он смотрел на них, пока не становились они вновь ничем.
В другой день прищуренным взором заметил он судно, вспыхивавшее на солнце, а тем же вечером увидел флотилию рыбацких шлюпов, короткие паруса что плавники, взрезавшие воду.
