Они сидели запечатанные в темноте, нахохлившись, как и прежде, отдельными кучками, а воздух жарок, как в преисподней. Лица их освещали дрожкие костерки, а глазницы им затапливало тенью, словно это в глазах у них тьма смерти и залегала. Раздор промеж ними и раздрай в их сердцах, и слушали они землю безмолвную, и потреск с шипеньем огня, и слышали зовы тех, кто с тех пор занедужили. Люди ползали в потемках, ища, где б им опростаться, а прочие вокруг слышали стоны их и старались не слушать. Опорожнили они последние кувшины виски себе в чашки, а затем выпили воду, и никто из них не проголодался.
Поверх лощины наблюдал он огни факелов, что мерцали и двигались медленно, словно толстые светляки. Небо пылкое от звезд, и он мог разглядеть очерки недужных людей, свернувшихся повсюду вокруг, а к востоку гряду медленно закручивавшихся книзу темных туч.
Он ушел в палатку и лег вместе с другими спать. Закрывает глаза. Лежит в баюканье воспоминанья и проваливается в темную яму ее, и она поворачивается и улыбается, и он сейчас с нею, а в ночи ничего особенного. Поднимается он вневозрастный по каменистой тропе под склоняющимся цветом колючей сливы. Светло теперь, послеполуденье. Свет золотой, и оглаживает он ей волосы. Свет на загривке у нее, и он ее держит за руку, и тепла ее плоть. Собачий шиповник и бузина, и пчелы ныряют, опьянев от сладко надушенного воздуха. Позвякивающий хохоток ручейка, и они его перешагивают, шагают мимо дома бледного и не бдящего, восходят по склону, пока на середине его не садятся. Из воды скалисто поднялся остров Глашеди, старикова голова моря наблюдает бело за кружащими птицами. Земля, воздух и море, и она шепчет шумно ему на ухо.
И он думает. Что это оно и было.
