Люди спереди остановили животных и рассмотрели собрание перед собой. Вид чистых мужчин с шейными платками на лицах, и Койл углядел, что один из них был фермером, которого он уже видел.
Ни шагу больше, говорю вам, произнес вожак. Забирайте болячку свою обратно вниз, где вам самое и место, и чтоб ни одного клятого тут не видали подле здешнего доброго народа, семейного и прочая. Ваша братия остается в лощине, а если думаете, что нет, расплачиваться вам в преисподней. Вы меня слышите? Говорю вам. Стая больных собак.
Два верховых с ним рядом подвинулись вперед. Один отхаркнул слизью, и опустил шейный платок свой, и сплюнул в их сторону. Животные упирались на склоне, стараясь сдержать тяжесть своей поклажи, а некоторые прикинули, что человек этот, должно быть, блефует. Переглянулись они, ища друг у друга ответов, пока один не двинулся вперед, остальные колебались, если не считать того, кто вел мула, тот поглядел на это и двинулся следом. Двое верховых подняли ружья в воздух, и один выстрелил поверх голов рабочих, и животные от выстрела вздрогнули. Мужчины пригнулись пониже, если не считать шагавшего, который прямо смотрел на людей напротив и продолжал идти, пока верховой в шотландке и на рыжем мерине не поднял ружье свое от колен и не выстрелил. Метил он в голову, и выстрелом шагавшему начисто снесло ухо. Единственная капля крови расползлась по его рубашке, и он уставился на нее, не веря своим глазам. Руку он поднес к уху и отнял ее всю мокрую и красновато-бурую, и свалился он наземь от потрясенья, и в пространстве после выстрела, как прозвенел он, впряженные животные взялись бунтовать. Койл туго натянул поводья лошади, зашептал ей, нянькая, удерживал ее на месте, а вот мул поблизости вздрогнул так сильно, что развернулся как бы убегать, тележный груз смертельно пристегнут к телу его, и накренился он сам, и подводу с грузом людей накренил. Тот, кого подстрелили, на четвереньках ало встал с земли, драный шмат там, где некогда у него было ухо, и бочком побежал вниз по лощине, другие вокруг него разбегались, склонивши спины, а те, кто остались, сдались руками вверх.
Стрелки над ними ничего не сказали, лишь смотрели они, позволяя людям собрать разброс тел из-под обломков, оставленных мулом со сломанной шеей, каждый человек поднят и уложен на оставшуюся подводу, хотя кое-кто видел, что те уже умерли.
Тела тех, кто еще были живы, и тех, кто умерли, они взяли и разложили на земле, и кто теперь жив, сказать было трудно. После они не знали, что делать, кроме как сидеть, и потому сидели все вместе и наблюдали за небом, громадным синим постоянством, окрыленным в вышине белым, и смотрели на безмолвные скаты лощины, не понимая толком природы своего ужаса. Им не хотелось иметь ничего общего с другими, которые выбрали остаться и сидели теперь немо поблизости, ошарашенные недавним зрелищем и слишком пристыженные, чтоб разговаривать. Когда проголодались, некоторые встали и подошли к огню, изгои, сидевшие вокруг, и как только оказались они там, как пустили в дело кулаки.
Человек с драным ухом сидел сам по себе, хлебая виски, к голове приложен ком мешковины, и они поглядели, как встает он и колобродит немного, а потом опять садится, и не были уверены, смеется он или плачет, ибо воздух упруг был от безумия.
Койл отправился искать Резчика и нашел его, выложенного меж двумя другими, и увидел он, что тот мертв. Нагнулся он к нему и почувствовал, что кожа у него на щеке остывает, несмотря на жар от земли, и закрыл он ему веки.
Тело он взгромоздил на себя так, чтобы перевалилось ему через плечо, и пронес его по лощине. Уложил у осокоря и пошел к рабочим сараям. Нашел кувалду и размахивал ею против постройки, пока древесина не пошла волдырями, а потом не лопнула, а когда распалась она, он взял молоток и выбил из дерева начисто все гвозди. Пилил и сколачивал он древесину в форму ящика, а когда был тот выстроен, он встал и обнял его обеими руками. Прошел с ним в обнимку к насыпи в лощине, и положил на забученную землю, и вернулся, и поднял тело, и взвалил его опять себе на плечо.
За западной стеной лощины день гаснул, а он взял лопату и принялся копать. Почва беззаботная, густая от суглинка и камня, зубья скалы огрызались из пыли, а он копал яму в три фута глубиной. Тело Резчика он сложил в ящик и стащил его в яму, а потом встал над ним. Земля пред ним растленна и преисполнена насилия.
