Он смотрел, как голос его их омывает, люди напустили на себя такой вид, что безмолвно говорил об их безразличии, и он повернулся и подхватил два ведерка. Сходил к водоспуску, проводившему поток воды под насыпью, и подставил оба, пока не переполнились. Каждому недужному, кто мог пить, дал он отхлебнуть воды и тряпицею смочил им лбы. Закончив, подошел к тачке, и вывалил из нее землю, и откатил ее обратно к палатке.
Небо такое безоблачное, что казалось, будто веки земли разлепились, чтобы солнце молотило воздух. Люди наблюдали, как он тужится, тяжесть Резчика то и дело сбивала его с равновесия пяток, и он тащил бессильного, подхватив его под руки. Доволок его до тачки, и загрузил в нее, и покатил ее шатко к ним. Поравнялся с ними и остановился.
Вы что, не понимаете, что нам конец, если мы тут останемся?
Мужчины ответили пустыми темными лицами, рты их немы, а глаза неловко уставлены куда-то еще.
Вчера еще четверо заболело, а потому число дошло уже почти до половины ватаги, даже забывая про тех восьмерых, кто уже скончался. Грузите этих ребят и вернемся в дом Даффи, да поможем этих ребят вылечить, и нам самим заплатят, потому что здесь сидючи ничего мы себе не добьемся. В таком виде от вас никому никакого проку.
Люди посмотрели на Койла, а потом на Резчика, обмякшего полумертвым в тачке.
Один встал и заговорил. То был Томпсон. Мужик прав. Но этих нужно оставить тут, а уходить самим. Так мы только сами дозу вот этого себе получим.
Уйти-то можете, но тогда окажетесь ничем не лучше тех, кто сбежали, сказал Койл.
А я и не говорил, что я чем-то лучше.
Встал неповоротливо Мелок и склонил серые старые глаза к тугогубому лицу Томпсона, а затем повернулся и показал вдоль участка.
Понести их можем вон в тех.
И он пошел, руки в стороны растопырив, словно какое-то пугало, и Койл повернулся и пошел за ним. Некоторые встали, а другие неохотно двинулись следом. Оставшиеся там же, где были, наблюдали угрюмо, кое-кто сложили руки, а иные и вообще делали вид, будто не смотрят. Они отвязали дремавшего мула, и реквизировали изможденную лошадь в яблоках, и впрягли их в пару подвод, и не обращали внимания они на недоумевающий взор кузнеца. Койл развернул мула кругом и повел его к палатке лазарета.
Люди зашли внутрь и принялись выносить недужных. Лица их корчились от страха и отвращения, но они поднимали больных на подводы все равно и затыкали себе уши, чтобы не слышать стонов. Выносили одного, когда кто-то велел положить его, и они так и сделали, и склонились над ним. Заговоривший нагнулся и возложил тыл руки этому парню на рот, губы что сухая бумага.
Этот вот умер, ребята.
Они постояли и посмотрели на тело. Губы у него были сине-бурые и натянулись на десны так, что в смерти он остался с кривой усмешкой.
Закройте ему кто-нибудь глаза.
Присевший на корточки подался вперед и прижал их так, чтоб закрылись.
Не можем мы никуда уходить, покуда его не похороним.
Уж точно.
Некоторые оставили недужных на подводах и понесли мертвого, болтавшегося четырьмя углами своими, пока не дошли до насыпи. Та отклонялась от них футов на десять, и земля была вся исшрамлена там, где раньше рыл могилы кузнец. Тот размашисто пришагал к ним, лицом печальный, с лопатою в руке, и принялся участвовать. Когда яму выкопали, он налег на свое орудие и взялся тереть себе усы-подкову.
Древесины больше нет. Кладите прямо так.
Тело смеялось над ними своею застывшей ухмылкой, и они принялись заваливать его лопатами, глина комкалась вокруг трупа, и крошки падали мертвецу в рот. Из ямы жарко подымалась пыль, и посверкивала она, перемешиваясь к небу, и мужчины прикрывали от нее глаза. Когда всё закончили, кузнец рукавом вытер пот со лба и кивнул на стоянку.
Сколько вас осталось? спросил он.
Меньше половины, ответил Койл.
Вы, стало быть, уходить метите?
Почти все.
Тогда с этим осторожней. А потом глянул через плечо. Меня там ужин ждет.
Вверх к горловине оврага прошли они, словно шествие драных кающихся, спотыкающихся под тяжестью грехов своих. Пыль плясала и выплескивалась с трясущихся подвод, что стали им сочетаньем членов, меж тем как человек, кроваво одичавший от виски, плясал, задирая колени, высоко и одержимо. Местность клонилась вверх к солнцу, а жара спускалась на них и вдавливала воздух им в дыханье.
Подводы ныли под тупую музыку впряженных животин, а люди молчали, покуда один не глянул вверх долины, где из блеска солнца увидел, как кто-то движется. Там люди ждут, сказал он. Пред ними высились очерки других, людей на сильных лошадях, с ружьями, склоненными у колен, и умы рабочих недоумевали, что это еще за неурядица их ждет. Они поднимались дальше по склону, пока не вышли почти на макушку, и лошадь сделала шаг вперед, седок на ней седовлас, со впалыми щеками, и он плоско выставил руку в воздух перед собой и заорал им.
Вы, ребята, никуда не едете.
Сомненье в пятках у них, но шествие тыкалось шажками дальше, пока человек не закричал им снова. Вы меня слышите, сучьи дети? Вы ни на шаг дальше не пойдете.
