«Она убьёт меня», – понял я. Во время объезда она просто и незатейливо убьёт меня и представит всё как несчастный случай.
– Это честь для меня – сопровождать вас в летних ритуалах, – Лао поклонился.
Я сложил руки и поклонился вместе с ним, растерянный и потрясённый таким поворотом. У меня не было даже мыслей о том, что господина Гармонии отдадут заклинателю в обучение. Отдать сына предателя в Долину Горечавки? Да ещё на обучение заклинательскому искусству? Слишком много чести!
Но я даже подумать не мог, что принц предложит заклинателю остаться и обучать меня здесь, что он вообще найдёт предложение приемлемым. Это… Это был кошмар! Кошмар, мрак и ужас! Я оказался между двух огней. С одной стороны была госпожа Сайна, разъярённая тем, что господин Гармонии уплыл у неё из рук. С другой стороны замаячило бессмертие. Быть заклинателем, чтобы вечность служить императорской семье…
Утешало лишь одно – до праздника посевов оставалось совсем немного.
Повозка покачивалась и тряслась на особо глубоких ухабах. Меня мотало от одной подушки к другой. От занавесок, прикрывающих грубо выделанные оконца, несло лошадиным потом. А за окнами проносились поля, горы, леса. Всё пело и цвело, жадно впитывало жаркое весеннее солнце и зеленело в буйном беспорядке расцветающей жизни. Глазам было почти больно – за десять лет они привыкли к строгим аскетичным линиям дворцовых садов. Голова кружилась от обилия запахов – во дворце их было слишком мало. Мы ехали и ехали – и никак не упирались в стены. Потому что стены остались далеко позади.
Я был готов визжать, как тот поросёнок, которого зарезали в честь выезда императорской семьи. Мир бил по всем органам чувств, он казался слишком огромным, слишком шумным, слишком диким, слишком… «слишком» для такого крошечного и слабого меня. Я не справлялся и тонул во впечатлениях. Задыхался.
И это было прекрасно.
Это было то, чего я хотел.
Если бы сейчас госпожа Сайна остановила повозку и казнила меня самым жестоким образом, я был бы рад, что это случилось здесь, посреди горных просторов, за пределами дворца. Но шёл второй день, а никаких покушений на меня не было. Я не обольщался и не верил в прощение госпожи. Отсрочка лишь означала, что месть будет более продуманной и злой. Отравление или тайный убийца? Я склонялся к отравлению. Впрочем, госпожа умела удивлять…
Мы выехали за пределы бамбуковой рощи, и стало видно, что мы спускаемся с горной вершины в речную долину. За краем дороги начинался склон, а дальше, словно подпирая собой небеса, раскинулась горная гряда, будто огромный дракон прилёг отдохнуть да так и забылся сном, покрылся землёй, пророс зеленью. Из его тела полилась вода, наполнив всё вокруг реками и озерами, и смертоносный дракон забыл о движении, боясь потревожить пришедшую к нему жизнь…
Я приник к окну, как никогда желая выскочить из повозки. Застыть бы там, на том самом месте, любуясь видом весь день, а лучше – два, пока не насытится взгляд… Повозка качнулась, на неё упала тень, ещё миг – и деревья скрыли от меня великолепный вид горной гряды.
Я откинулся на сиденье, не удержав разочарованного вздоха.
– Вся природа открыта душе восхищённой моей! Как чудесно вокруг, но зачем это мне одному? Я на горы смотрю, забывая о мире людском. И в прозренье глубоком не помню уже ни о чём[4], – негромко произнёс заклинатель Лао.
Но рассматривал он не пейзаж за окном. Изучающий взгляд не отрывался от меня. Я, смутившись, поправил рукава и выпрямился:
– Прошу прощения, господин… э-э… учитель. Красота гор была скрыта от меня так давно, что теперь ошеломляет.
– Да, вы упоминали, что были лишены этого целых десять лет.
От его взгляда мне стало неуютно, и я не постеснялся это показать, неловко поёрзав и кашлянув. За время рабства госпожа Сайна стала мне почти родной, так хорошо я изучил её привычки и повадки. Принц тоже не выбивался из представлений о господах. А вот Лао мало того что был заклинателем, он стал моим учителем. Да, это предполагало определенные обязательства с его стороны. Да, заклинатели были известны своей высокой духовностью, моралью и чистотой. Но даже снег не может быть всегда чист. В остальном Лао пока оставался тёмной лошадкой. И мне следовало бы потратить время не на любование миром, а на изучение Лао.
За окном вновь открылся восхитительный вид, на очередном повороте мы вспугнули стаю птиц.
Я глянул на них и усилием воли приказал себе повернуться к господину Лао.
– …Я слышу шум ветвей дряхлеющего леса. К сияющей луне свой поднимаю взгляд, но красота небес и эта даль лесная от одиноких дум меня не исцелят, – после недолгого раздумья прочитал я и мягко улыбнулся. – Ланьюнь[5].
– Сейчас поэзию Ланьюня редко встретишь за пределами его школы! – удивился Лао. – С точки зрения простых смертных его словам уже давно следовало порасти травой. Ты, видимо, не пренебрегал образованием.
– Слова на то и слова, чтобы найти поклонника сквозь пространство и время, учитель. Пожалуй, меня можно счесть таковым.
– Поклонник свободолюбивых стихов? Это много о тебе говорит, – хмыкнул заклинатель.
