- Уже да. Потому и собираюсь донести до этих двух остолопов одну простую мысль. Среди команды врагов у них нет и не будет. А то, представляешь, Руфус думал, что стоит мне узнать, что он двуликий, как я его на костер потащу.
- Что?!
- Ты не знал, что он двуликий? - спохватился Валентин.
- Нет, это как раз знал, - пробормотал боцман, - Но костер...
- Вот в том-то и дело. Подумай, как они все это время жили с этим.
- Бог Рогатый, но почему они не спросили у меня или капитана?
- А почему вы не сказали им, что в курсе, кто они есть?
- Думали, оклемаются немного, пообвыкнут и сами всем расскажут. Зачем же неволить-то?
- Не обвыклись.
- Да, понял я, понял.
- Вот и отлично. Так что там с моей ванной для троих?
- Все будет, - боцман расплылся в широкой улыбке, - Ради такого дела я тебе обеспечу столько банного времени, сколько будет нужно. Я еще расписание банного дня не вывешивал, так что поправить все не трудно.
- Рассчитываю на тебя, - весело подмигнув ему, Валентин похлопал боцмана по плечу и отправился в свою каюту, примыкающую к лазарету. Там у него тоже были некоторые дела. И их не мешало бы завершить до завтрака.
Интересно, - размышлял он, быстро взбегая на верхнюю палубу по лестнице, - А с кем сегодня Руфус сядет за столом, с ним, или как обычно с Сим-Симом? Подумав, Валентин решил для себя, что его устроит и тот, и тот вариант, но больше все же, если маленький кок рассудит правильно и выберет место рядом с лучшим другом, тогда это четко даст понять строптивому юнге, что его друг не собирается выбрасывать его из своей жизни, не смотря на свою любовь к Валентину. Так что осталось дождаться завтрака, чтобы все прояснить.
Симка злился и страдал. Вот как так можно? Ведь Руфус влюблен в Валентина, они ведь даже целовались, там, в подсобке за камбузом, и, наверное, не только целовались. И после этого нахальный священник с чистой совестью к нему тоже с поцелуями полез. Как только ему не стыдно?! И в тоже время, Симка стыдился себя самого, ведь он... он, правда, бы влюблен. По крайней мере ему так казалось.
Сначала, когда мальчишеская любознательность стала перерастать в нечто более взрослое, он считал, что влюблен в лучшего друга Руфуса, потому и спровоцировал тот разговор о любви, в ходе которого выяснилось, что Руф влюблен в корабельного священника, самого опасного для них человека на всем корабле. Сначала, Симус разозлился. Так сильно, что даже сделалось больно дышать. Потом, пока наконец разговорившийся Руф заливался соловьем и объяснял чем же его обожаемый Валентин так хорош, успокоился. Взял себя в руки и, как настоящий друг, выслушал все, что кок захотел ему рассказать. Как-то умудрился не разревется при этом, потому что обидно было страшно.
Не спал всю ночь, слушая тихое попискивания Руфуса, спящего под мохнатым кошачьим боком, а на утро принял важное решение. Раз Руфус любит другого, он не станет ему мешать и лезть к нему со своей любовью. Ведь очевидно же, что она ему не нужна. Останется просто другом. И, может быть, когда-нибудь Руф все же переключиться на него, ведь наладить отношения со священником у двуликого просто не было шансов.
И все бы хорошо, но Руфус, наконец признавшись ему в своей любви к Валентину, теперь говорил о ней легко и непринужденно, рассказывал, что нравится ему в нем больше всего, что раздражает, а что и пугает, но все равно привлекает. Симус стоически слушал, и в один не такой уж и прекрасный день поймал себя на том, что и сам начал смотреть на Валентина по-особому. Не так, как раньше. Без неприязни и затаенного страха, с симпатией. А потом и восхищаться начал не меньше, чем лучший, безнадежно влюбленный друг.
Когда это восхищение переросло в любовь, он не понял. Поэтому довольно долгое время убеждал себя, что ему это только кажется. Что он просто восхищается Валентином как интересным человеком, только и всего, но после этого неожиданного поцелуя и брошенной священником фразы про любовь, он понял, что тот прав. Да, он был влюблен, причем не просто вторично, а дважды. Новая любовь не пришла на смену старой, она стала её дополнением.
Но разве можно любить сразу двоих? Симус, как правильно воспитанный ребенок, считал, что нельзя и что это просто неправильно. Тем и мучился. Ему было стыдно перед Руфусом как за свою любовь, так и за поцелуй с Валентином. А еще страшно от того, что священник, похоже, оказался совсем не таким, каким представлялся. Умным, эрудированным, благородным и ироничным. Ведь не мог такой хороший человек так поступить с тем, кого если и не любил пока, но уважал и испытывал хоть какие-нибудь теплые чувства, кого воспринимал всерьез, за его спиной нагло приставая к его лучшему другу. Ведь не мог же, правда?
