Нечаянные откровения полностью

В январе 2000: «Наша верфь совсем сдохла, обанкротилась, уже не поднимется. Считается, что я ещё работаю. Хожу на работу примерно раз в неделю, не платят совсем.»

Вот тут уж поневоле задумаешься, как сочетаются судьбы недалёких, вознёсшихся наверх, партаппаратчиков Беловежской тусовки – с судьбами миллионов честных тружеников, таких как Виктор. А взаимосвязь тут самая что ни на есть прямая!

Пришли в голову кое-какие подробности из истории Соединённых Штатов.

Первые переселенцы на эту замечательную, огромную, фактически незаселённую землю Северной Америки с немалыми усилиями осваивали новые территории. В жестоких схватках с индейцами в них вызревали передававшиеся в поколения качества:

– образ мужчины, слившегося с оружием в одно целое;

– чувство завоевателя;

– ощущение белого человека, для которого и индейцы, и африканцы есть люди подчинённые, второго сорта.

Напрашивается сравнение.

Такие, например, колонизаторы как португальцы и испанцы массово смешивались с местным населением, отчего в Южной Америке появилось немало других наций, что, видимо, объясняется неизмримо большей численностью коренного населения, нежели в Северной Америке, а также менее жестокой взаимной враждой между колонизаторами и аборигенами.

Достаётся Петру от язвительных потомков.

Вот, дескать, зачем-то столицу новую вознамерился строить в гиблом месте – да и вообще, мало было царю забот в своём доме: с младых лет таскался зачем-то в чужие края, вместо того чтобы – как это бывало – царствовать «лёжа на печи», сидеть себе в Кремле, помыкать боярами – дела бы совершались и без его прямого участия.

Маловато в этих претензиях справедливости.

Не из прихоти молодой царь отправился по европам в образе обыкновенного урядника Петра Михайлова, но исключительно для пользы дела. Не из прихоти трудился – неслыханная вещь! – простым плотником на саардамской верфи в Голландии.

И не по чьей-то злой воле и в осеннюю слякоть, и в зимние метели – в любую погоду! – мотался в возке по всей Московии, то на север, в Архангельск, «на море поглядеть», то на юг, чтоб, кроме всего прочего, самому с топором в руке поработать на строительстве кораблей на реке Воронеж (не говоря уж о делах с турецким Азовом). Мотался, будоража своих подданых и приводя в изумление саму Европу.

Не из тщеславия, но исходя лишь из пользы отечеству, подвергся смертельной опасности, сам возглавил конную атаку на шведов под Полтавой, перед тем объявив воинам, что жизнь его не дорога – жила бы Россия.

И – уже с подорванным здоровьем – без малейшего раздумья самолично полез в ледяную невскую воду спасать жителей во время питерского наводнения 1824 года, что роковым образом повлияло на его преждевременный уход из жизни.

Перечисленные деяния, совершённые одной конкретной персоной, вполне могли бы составить славу человеку простого звания, но содеянные с а м о д е р ж ц е м – заслуга несопоставимая.

В истории русского духа хранится память о таких фигурах, с которыми воссозданные воображением всякие там иванденисычи не выдерживают ни малейшего сравнения. Речь идёт о человеке истинно богатырской породы – не только духовно, но и физически богатырской. Право же, при одной мысли о нём тут же вспоминается протопоп Аввакум.

И в а н С о л о н е в и ч .

В шестидесятые годы прошлого века публикация «Одного дня…» Солженицына была воспринята советской интеллигенцией как откровение. Но случилось это в бόльшей мере по незнанию, ибо почти тридцать лет до этого уже была написана потрясающая повесть «Россия в концлагере», в основу которой была положена подлинная история, случившаяся с невыдуманным персонажем (сходным образом в своё время появились «Записки из мёртвого дома» Достоевского).

Безжалостное время всё ставит на свои места. Своей завораживающей правдивостью явившееся из забвения творение Солоневича просто-напросто отодвигает в сторону худосочное, унылое топтание на месте «Одного дня».

Солоневич, с неколебимым мужеством прошедший тяжелейшие испытания и не сломившийся, уже в качестве автора в творчестве своём не отступал от принципов: следует быть честным перед самим собой и перед миром, не подобает в угоду своим ли прихотям, или на потребу текущим общественным настроениям сгущать краски, но надо воссоздавать на бумаге всё, как было.

Стόит лишь вспомнить о столетнем юбилее революции – и тут же память подскажет то, что за ней последовало: гражданская война и ужасные события, происходившие на земле, откуда я родом.

Похоже, существуют этакие пружины истории. Однажды отпущенные по чьему-то недомыслию, они разжимаются со страшной силой.

Такой «пружиной» послужила печально известная директива Свердлова (29 января 1919 года).