…Вот под одним из давешних кожемяк подламывается ножка скамьи. Но он, несмотря на изрядное подпитие, успевает упереться ладонью в стол. Зло топает ногой, мол, корчмарь-лентяй не может содержать заведение в порядке, порядочные люди падают. Да так неудачно топает, что из-под скамьи раздается истошный визг. Мышку, что ли, придавил? От смеха Ляша-дегтекур вдруг неуклюже валится назад, потеряв равновесие, так что опрокидывает кем-то опрометчиво оставленную полевую утварь. Звон валящихся на пол кос, битней, молотней наполняет корчму. Среди прочего кривой серп с дребезжанием прыгает под стол, узким лезвием втыкаясь где-то там в половицы. И вновь истошный визг снизу. Ох, пора корчмарю грызунов выводить аль котофея завезти. Третий же спутник, имени которого я не расслышал, в испуге отшатывается в сторону, запинается за ножку стола и, как-то неуклюже развернувшись, падает вбок, очень удачно утыкаясь головой прямо в пышный бюст проходившей мимо молодки. Вскрик, и ошалелый детина хлопает глазами, потирая красную от оплеухи щеку…
Поднялся гогот.
Шум, смех, похлопывания по плечам незадачливых селян.
За всем этим гамом я не сразу заметил, что место напротив опустело.
Я крутил головой, силясь за снующими суетящимися людьми разглядеть выход. В какой-то момент между тел увидел дверной проем, к которому быстро шел щуплый мужчина в длинном черном кафтане. Тяжелая сума с силой била по бедру при каждом шаге. А следом за ним, шустро перекатываясь, невидимые для обычных людей, мчались трое кузутиков.
Потирая ушибленные места и со страхом косясь в мою сторону.
Я вскочил, пытаясь протолкаться к выходу и распихивая людей, давящих отовсюду.
Наконец, спустя пару минут я буквально вывалился из корчмы.
Снаружи уже были плотные сумерки. Шел мелкий нудный дождь.
Шагах в десяти от входа стоял чернокнижник, подставив руки ловко прыгающим на него и залезающим в рукава кузутикам.
Он ждал меня. Он знал, что я выйду.
– Уж не ведаю как, – сказал он, закончив со своими служками и подняв голову, – не ведаю, кем тебе лихо приходится, но то, что я сказал, – правда. А теперь и увидел… Наш брат редко не кривит душой, сам знаешь. Но тут врать тебе нет выгоды. Тут мой интерес тоже есть.
– Какой? – почему-то выкрикнул я, тем самым пытаясь побороть шок.
– Если говорят правду и ваши Ведающие к этому причастны… – Он замолчал, задумался.
И вдруг мечтательно протянул:
– Если узнать, как они это сделали… Узнать обряд… Это какой же простор. Такого можно наворотить!
Он повернулся к дороге, поправил суму.
– Мы еще встретимся, Неждан. Обязательно встретимся. Уж теперь-то мне надобно будет все про тебя знать.
И он зашагал по раскисшей грязи тракта, постепенно растворяясь в сумерках и дожде.
– Ребенка верни! – крикнул я вслед.
– Ведун, а такой наивный, – рассмеялись в ответ сумерки. – Не бойся, не брал я оберега. Знал, что ты добрый человек.
Добрый.
«Добрый человек» – моросил дождь по моей макушке, напоминая хихиканье кузутиков.
Я стоял посреди сумрачного вечера, спину обдавало тепло из корчмы, а я думал.
Врал ли колдун? Что он имел в виду? Хороводы воспоминаний, событий, случайностей, везений вдруг начинали обретать вторые, третьи смыслы. Вокруг меня средь капель дождя кружилась жизнь, распадалось на сцены памяти прошлое. Но больше всего сейчас меня давила одна мысль, упав на плечи вечным укором сомнения: «Случилось бы то, что я видел в наваждении за миг до приступа веселья? Погибли бы те трое несчастных в корчме?»
Что могло бы случиться, «если бы не…»?
Если бы.
Эх, судьба. Правильно говорят: «Знал бы, где упадешь…»
Сыро ночью в лесной чаще. Сыро да зябко.
И не скажешь даже, что уже поздняя весна, – днем солнышко щедрое поливает все окрест, ласкает горячими лучами. Хоть рубаху сдирай да беги к речке плескаться. Кругом зелень сочная, травы благоухают, перезвон мошкары да гомон птичий. Но то днем. Все же не пришла еще пора летняя, не пропеклась-прогрелась Русь, а потому стоит наступить времени ночному, так сразу налетают ветра холодные, гонят дневное тепло прочь.
Вот и теперь не прошло и пары часов с последней зорьки (хоть и поздно темнеет), а я уже дрожал, с головой закутавшись в походный плащ. Благо плотная холстина всегда была при себе: бытие странника – оно такое, запасливости учит.
Зябко.
Или это от близости домовины так могильной стужей тянет?
Я мимоходом глянул на некое подобие избы, срубленной прямо посреди леса и громоздящейся на двух массивных пнях. Обычная покойницкая домовина, последний приют мертвеца. А порой и временное укрытие путнику от непогоды – покойнику-то все равно, а гость и обогреться может, и переночевать. А в благодарность, глядишь, гостинчик оставит, чтобы хозяину домовины в Лесу добром аукнулось.
