Двое других парней чуть приподнимают мальчика. И вдруг резко опрокидывают его через голову на спину. «Кряж» в красной рубахе тотчас перекатывается на другой бок.
Теперь Андрей прижат намертво к доскам пола, шевельнуться не может. Но невольно пытается дергаться, а все смеются громко и грубо. Это над ним ведь они смеются! Никогда во всей жизни его не было ему так унизительно и противно...
Но оказывается, этого его унижения мало им! Грубые пальцы толкают его, больно щиплют... Но он не закричит, не закричит, пусть убивают!..
А все кружится и дробится перед глазами. И выпитое просится наружу... Ох, неужели и такой срам придется принять?! Он стискивает зубы... Очень больно... Штаны спускают... О!.. Щиплют самый тайный уд, смеются... Только не кричать, не кричать!.. Глаза у него жжет, но слез нет...
— Эй, довольно! — приказом звучит голос Александра.
Андрей закрывает глаза, сильно-сильно сжимает веки. Возятся с ним... Теперь он лежит на полу один... свободен...
Не раскрывая глаз, протягивает руки, прихватывает штаны... Лишь бы не остановили, не успели... Еще чуть- чуть полежать, пусть подумают, будто он встать не может...
Он вскакивает на ноги и, прижав обеими руками штаны, бежит к двери... Там... сени... Выбежали за ним в темные сени... Он круто забирает вбок и затаивается... Но терпеть уже невмоготу... Сильная струйка течет... Но они топают ногами и что-то кричат... Зовут его?.. Голова кружится, уже и непонятно, что они кричат... Ушли... Нет, наружу, на двор пошли... Надо, чтобы вернулись... Подтягивает штаны... Хорошо, что не мокрые... Перепоясывается... Долго ли ждать?.. Хлопнула дверь... Вернулись... Говорят что-то... А вдруг на дворе кто-то остался и ждет его для новых унижений?..
— Свечу давайте! — повелительный голос Александра.
Сейчас придет со свечой, увидит!.. Нет, нет, нет!.. Успеть выскочить, и чтобы дверь не хлопнула... Тяжелая дверь!.. Повернуться... обеими руками ее...
Свободен!..
Бежит не разбирая дороги... В темноту, подальше от огней оконных... Но чувство радости от освобождения тотчас сменяется отчаянием от пережитого унижения... Грешно убивать себя. Но если он просто пойдет в темноту, в холод и замерзнет, ведь это он не сам себя убьет, это просто сделается с ним такая смерть — и все...
Как хочется есть! Как будто сто лет не ел... И голова болит... И холодно... в одной рубахе, без шапки, без рукавичек...
У ворот — стража... Но он и в темноте знает, куда идти... В поле пустое, по узкой тропке, в овраг самый глубокий... После — наверх и снова — полем, и ветер будет со всех сторон дуть... Вон там кустарник, будто ниточка темная из-под снега... И гора большая снежная... На гору!.. И никто не найдет его... Снег повис, будто кровля узкая... И вдруг — с шумом — в обрыв... Он отшатнулся, упал... Нет, замерзнуть, а в обрыв нет!..
Он уже так высоко... И снег вокруг... Темно... Он один совсем... А хорошо!.. Холодно только... Теперь куда?.. Вниз... И вверх снова... Он вспотел, струйки пота стекали по спине, по вискам, по лбу...
Захотелось лечь и закрыть глаза... Нет, не сам себя убивает, ничего грешного не делает... Закрылись глаза...
И будто сразу накатили голоса и свет фонарей!
Льва он сразу признал. Но на руки его подхватил и прятал под плащ меховой — отец. Глаза отца в свете фонарей в нескольких руках — а людей не мог разглядеть — смотрели с этой обычной странной темной и глубокой остановленностью, но руки были тревожные, заботливые... А Лев стоял рядом и протянул Андрею темную ржаную лепешку... Андрей взял, пальцы сделались медленные какие-то... Но есть стал быстро...
Повезли на санях...
В спальном покое отцовом сидел на постели. К постели придвинули стол. Ел все подряд — говядину, кашу, яичницу и ломти хлеба...
— Это всех так, — тихо говорил отец. — Всех так испытывают. Я меньше тебя был...
— Ты знал, что они co мной — такое?! — Мальчик положил на белую скатерть надкусанный ломоть. — Ты знал?!
— Я не просто знал, я велел, приказал. Нельзя испытания миновать. Еще год-другой — и придется тебе дружину вести. А какой же ты будешь ихой без испытания, как они тебя смогут своим назвать, к воинской семье своей ратной причислить!..
Андрей слушал, и легчал о на душе. Стало быть, все как надо. Но теперь другое волновало мальчика.
— А я выдержал?
— И как еще выдержал! Ты у меня храбрец и гордец!
Мальчик вздохнул.
— А когда тебя испытывали... — недоговорил.
Но отец понял, о чем он молчит...
— Меня как испытывали! Срам я принял... — наклонился к сыну. — Попысался я...
Мальчик сочувственно ухватился за отцовский рукав.
Но тотчас вспомнил еще одно.
— И Танаса будут испытывать?
— Нельзя без этого!
— Тогда я ему скажу!
— Скажешь — вусмерть разобидишь ни за что! Как же это — тебе испытание истинное, а ему будто шутейное!
Андрей примолк и снова занялся едой. Отец тронул его лоб ладонью.
— Гляди-ка! Набегался по морозу, и хоть бы что!
— Я крепкий!
Отец улыбнулся.
— Я Танасу говорить не буду, — снова начал мальчик, — только пусть его не мучают так... Ты сам знаешь как!..
