Я зашел в дом и из окошка смотрел, как одинокая фигура бежит по тротуару. Это был тот самый солдат, которого десять лет назад мы, дети, с восторгом встречали, рассматривали танки на черных петлицах и мерили его ремень с надраенной звездой на пряжке. Мама у него умерла, пока он служил, и пришел он в пустой дом. Потом он женился, и на крыше уже стал загорать с женой под маленький транзистор. Но потом как-то все затихло у них в доме и куда-то спряталось. А это, похоже, болезнь пришла в полном своем зверином обличье. Не прошло и получаса, сосед опять стоял у моей калитки. В руках у него были коробки, а лицо еще более тревожное, можно даже сказать – испуганное. Он сказал мне, что думал, что лекарства – это таблетки или порошки, а это – вот, и сунул мне в руки коробки. Мне уже ничего не надо было объяснять. Эти ампулы мне были очень знакомы по последним неделям жизни папы. Такие лекарства на основе морфия давали тем, кого уже не надо было лечить – обреченным, для облегчения мучений. Сосед явно не знал, что это такое и что с ними делать. Я сказал, что приду к нему через полчаса, и он, подняв ведро, пошел совсем осунувшийся и потухший. Я знал, что надо делать, у нас с мамой была эта практика. Я из шкафа достал что осталось от папы – коробку со шприцом и иглами, пинцет. Налив в коробку воды и закрыв крышкой, я поставил кипятить шприц с иглами. Достал вату, а из «Бирюсы» – очень древний остаток – полбутылки водки, и чистое полотенце. Точно через двадцать минут я снял коробку с огня, слил воду, все завернул в полотенце и пошел к соседу. Я дома у него никогда не был, а он был точно такой же, как и наш, крохотный, только еще больше вросший в землю. Двери были низкие, как и маленькие окошки. Женщина лежала в комнате, она была очень бледной, и стало понятно, что давно не поднимается, но при этом каким-то чудом в комнатке все было чистенько, шторочки и скатерки были беленькие, как и рушничок под иконкой. Лицо у нее было серое, глаза расширены, а губы искусаны, явно от продолжительных страданий. К своему стыду, я не знал ее имени. Когда мы были детьми, то между собой звали ее «Шлеп-нога», за какую-то странную походку. Я, открыв коробку, первым делом достал пинцет и колбу шприца, потом в колбу вставил поршень, а потом уже надел иглу. Собрал все это в рабочее состояние. Она смотрела вроде и на меня, вроде и мимо. А сосед все повторял одно и то же:
– Сейчас доктор сделает укольчик, и сразу полегчает.
Мне казалось, что он плачет, хотя, наверное, это просто казалось. А она вдруг ответила:
– Это же наш сосед, а не доктор.
Я сломал головку ампулы и набрал шприц, потом сбросил воздух. Одной рукой оторвал вату и, склонив бутылку, обильно смочил водкой. Я был не ахти какой мастер делать уколы, но выхода другого не было. Я попросил ее повернуться боком, и сразу стала понятна хворь. Одна сторона таза вместе с ногой уже были мертвые, и все это заходило в позвоночник. Я резким ударом вонзил иглу и стал медленно давить на поршень. Облегчение должно было наступить за минуту. Я забрал полотенце, подробно рассказал соседу, как надо делать укол, и что надо их делать хотя бы раз в день. Он проводил меня до калитки, не сказав ни слова. Дома я все думал, как этот человек уезжает на 5–7 дней по буровым и катает трубы, когда у него дома вот такое. Ответ не находился, да и был ли он вообще, этот ответ? А у той больной женщины, похоже, не было никого кроме того мужчины, – ни родных, ни близких. А вся ее история – это частичка всеобщего гнойного воспаления вокруг. Она, конечно, умрет, а «нашенские» выступят на конкурсе «А ну-ка, парни!». И может быть, это тоже как-то по справедливости?
Я заварил себе краснодарского чая и, прихлебывая кипяток, в который бросил горсточку брусники, начал опять штудировать Огуренкова. По правде, мне очень хотелось почитать Библию, только где она в этих краях трудового гнева и свершившегося социализма? На окошке стола – маленькая баночка. Она была меньше стакана, но с крышечкой, которая заворачивалась. Такие вещи всегда имели большую ценность, и я знал, как мне сегодня ее использовать. Я положу туда варенье из рябины, которую мы в урожайный год собирали с мамой в ста метрах от дома, в овраге. Там рябиновое дерево выросло невероятного размера, и ягоды на нем были крупные и ярко-оранжевые. Я с этой банкой пойду на тренировку и буду вахтершу угощать. Мед-то я весь выскреб уже. Да еще сегодня нашим мальчишкам будут представлять нового руководителя секции, и я обязательно должен буду позвонить Марии Федоровне, которая расскажет, как все прошло. Я дождался сумерек без каких-то путных мыслей в голове и пошел на тренировку.
