Закрыв в поликлинике свой больничный, я на рейсовом автобусе № 2 проехал «Минутку», школу, где окончил 8 классов, Сезонку и базар. Добрался до центра. А там уже рядом и контора. Дверь все так же жутко гудела и скрипела при попытках ее открыть. Лолы Евгеньевны в приемной не было, хотя на вешалке висело что-то ее модно-верхнее. Я присел, где-то минут через пять она выкатилась из кабинета начальника радостно-возбужденная, вроде бы как увидела распоряжение об улучшении ее условий проживания.
Я держал в руке записку, она ее выхватила, замазала свою подпись жирным фломастером – там, где было про звезду – и тогда уже мило поздоровалась. Потом картинно распахнула дверь в кабинет начальника и сделала реверанс, типа «плиз».
Кабинет был похож на ленинскую комнату, в первую очередь тем, что вдоль левой стены, между потолком и спинкой длинного дивана, висел полный патронаж из портретов членов Политбюро. На правой стене, между потолком и спинками длинного ряда стульев красовались стенды с красными печатными буквами «Наши показатели», «Доска почета» и «Текущая информация». Над головой хозяина кабинета висел портрет вождя мирового пролетариата, писанный маслом и в раме еще времен первых пятилеток. Того же времени, вероятно, был и громадный стол, под который прятался конец дорожки, тянувшейся от входной двери. На столе было много диковинных вещей – например, приборы для письменных принадлежностей. Один из гранита с двумя стаканами для ручек и карандашей, а второй – под Хохлому, с одним стаканом и часами. И, конечно же, настольная лампа с зеленым абажуром. И всю эту тонкую эстетику круто нарушал огромный несгораемый шкаф в правом углу. Он был покрашен шаровой краской, и было чувство, что прибыл сюда из подвалов спецслужб. Но так как хозяин кабинета раньше был заведующим оптовой базой, то, возможно, он этот шкаф притащил со старого места службы.
Первое лицо этой конторы никого не напоминало, оно было очень индивидуальным и запоминающимся. Шеф был еще не совсем лысым, со складками на шее толщиной в палец, с длинными мочками ушей, а это, известно, – первый признак долголетия. А брови были таких размеров, что торчали даже из-под больших роговых очков. Он своей внешностью был даже очень убедителен. Еще больше эту убедительность подчеркивал темно-коричневый трикотиновый пиджак, на лацкане которого рубиновым цветом горел значок депутата районного Совета депутатов трудящихся.
Я сидел на стуле, а Лола Евгеньевна пристроилась на диванчике, с ручкой и папочкой в руках. Она явно что-то собиралась стенографировать, видимо, готовя очередной приказ по конторе. Письмо, которое пришло вроде как на мое имя, мне не показали, а приказ, я думал, после наставления, будет об увольнении в связи с уходом на службу в Вооруженные силы.
Кроме меня их было двое, и у каждого был свой интерес. Это уже стало понятно в начале беседы, которая состояла из посулов, уговоров и откровенного шантажа. Оказывается, я ошибся по поводу письма из военкомата. Письмо было совершенно не оттуда. Оно было из областного спорткомитета, и не по поводу того инцидента в «Гавани». Шеф собирался в исполнительную власть, где метил на должность командира всех оптовых баз, и для этого ему надо было проявить себя перед областным руководством. И во главе угла его намерений неожиданно оказался я. А область готовила команду на предстоящую Спартакиаду народов СССР, и меня затребовала. Шеф никак не мог не исполнить этого распоряжения. Он начал излагать письмо по пунктам:
– Двадцать девятого сентября – десятидневные сборы в области.
– 6–7 октября – зона Дальнего Востока на материке. Три первых места получают звание кандидатов в мастера спорта СССР, и путевку на первенство Центрального Совета (ЦС).
– 1–2 декабря в Москве – первые три места – мастер спорта СССР и путевка на Чемпионат СССР, а значит и в сборную.
