К дверям Дома пионеров я подгреб около 18 часов. В это время у нас всегда начинались тренировки. Я открыл дверь. У порога лежала тряпка, и стояло ведро. Сомнений не было – это тетя Маша, которая в одно и то же время начинала уборку коридора – того места, где мы и тренировались. В конце коридора была комната, где стоял наш старый, потрепанный ринг, с латанным-перелатанным покрытием. Там горел свет, мы всегда в этой комнате переодевались, и сейчас там были ребята, которые занимались тем же. Пахнуло родным потом, было ощущение, что я пришел в свой дом.
Ребят было шестеро, и надо было видеть, как они обрадовались моему появлению. Кто-то быстренько сгонял с чайником за водой и воткнул его в розетку. Кто-то на фанерный столик постелил газету и расставил кружки, а Стас, который был у них старшим, подставил мне стул, остальные на рваных кирзовых мешках устроились. Помянули чаем Николая Максимовича, и все приготовились меня слушать, и я рассказал им о боксе, что видел, чему научился. Я рассказывал им о спорте, только ни слова о подтасовках, грязном судействе и политическом шоу, в котором, к несчастью, сам принимал участие. Даже выскочил на ринг и немного показал новые повороты, которые подсмотрел. Пацаны смотрели на меня во все глаза, и мне было уютно и спокойно. Они, к несчастью, тоже узнали о смерти нашего тренера, когда его уже похоронили. А собрались сами здесь всего три дня назад и не знали, куда идти и как тренироваться. Один у них реальный вариант был – идти проситься во Дворец спорта, я ведь тоже туда ушел. А я и не уходил совсем, просто Николай Максимович думал, что мне смогут там хоть какую-то дорогу сделать в спорте. Хотя я знал, что он ясно понимал, что там ничего не будет. Ибо все это псевдоспортивное объединение. Я еще им рассказал о том, что мне предложил шеф ДСО «Трудовик»; у мальчишек прям лица засветились, а Стас взял и сказал:
– Вот, гордился бы тобой Николай Максимович.
После этих слов во мне что-то как включилось, и я сказал, что буду приходить к ним и вместе тренироваться. В этот момент я решил ехать, как-то вдруг взял и решил, но только ехать на своих условиях. В тот вечер я домой шел с облегченным сердцем, хотя и шел потемну и против холодного ветра. Что это письмо было прислано для меня, было явным враньем, это было распоряжение для шефа ДСО «Трудовик», и его исполнение было явным ключом к новому назначению руководителя и коммуниста. Ведь это было не приглашение, а распоряжение, и он был обязан его выполнить. Но, похоже, сам он меня не будет уговаривать, а это значит, что кого-то пришлет. И такой переговорщик у него был в лице куртизанки Лолы Евгеньевны. Я, похоже, не ошибался, считая, что у этой дамы самые широкие полномочия в конторе, кроме, конечно, полномочий самых традиционных и понятных.
С утра у крыльца Дворца спорта, он же штаб городского ДНД, стояла черная «Волга». На крыльце стояла группа «нашенских». Я думаю, что они приготовили челобитную, чтобы с Лолой Евгеньевной передать. Среди них стояли и «керосинщики»; я видел, что доска под крыльцом вроде как была прибита. Поднимаясь по ступенькам, я вопросительно заморгал «керосинщикам», они сразу же поняли суть и в ответ тоже инстинктивно закивали и заморгали. Посланец с небес меня ждал в кабинете директора. Она была сегодня даже более накрашена, чем обычно, и в юбке в горох, на красных шпильках и затянутая в талии под Гурченко. Усадив меня на стул, она села рядом на стол, заголив ляжки, и начала меня стыдить. А стыд мой был в том, что я поставил шефа в глупое положение перед областным руководством, и он все равно сегодня отправит согласие на мое участие во всех назначенных областных мероприятиях, а если я не поеду, то уже по сугубо личным причинам.
– Может, по здоровью или еще по каким, но это будут лично твои причины.
Она говорила так жарко, что можно было подумать, что тоже где-то была в секретарях. Если бы только не знать, что она при них была в персональной обслуге сразу после курсов машинисток. А про сугубо личную причину моего отказа ехать звучало, что мне сломают ноги или еще чего. Но с этой минуты я старался на этом не зацикливаться, хотя очень хотелось послать эту мышь в известное место. Но эта мышь воевала за свое, она тоже здесь на что-то рассчитывала. Видимо, шеф, в случае перехода в Горисполком, обещал ей какие-то блага. И когда она приостановила свою обвинительную речь, я изложил свой план. Он звучал так, что ко всему, что мне было обещано, я хочу получить служебную однокомнатную квартиру, которая бы за мной числилась все два года службы в армии. Такой договор должен быть оформлен и заверен нотариально.
– А квартира должна быть с телефоном, как у вас, Лола Евгеньевна. Пока меня не будет, там будет жить моя мама.
